Читаем Просветитель онлайн бесплатно

Надъ узенькой и извилистой рчкой Поплюевкой, протекающей въ крутыхъ берегахъ, раскинулось село Антропово съ храмомъ въ золотыхъ крестахъ на синихъ куполахъ, съ базарной площадью, со школой въ двухъэтажномъ дом, съ фельдшерскимъ пунктомъ и тремя домами мстныхъ богатевъ, отличающихся зелеными ставнями и расписанными воротами съ фонарями на нихъ, зажигаемыхъ, впрочемъ, только въ особенно важныхъ случаяхъ.

Вотъ и сегодня на однхъ воротахъ горитъ керосиновый фонарь, а въ дом, прилегающемъ къ нимъ, сквозь сердцевидныя отверстія въ ставняхъ блещетъ яркій свтъ и на улицу доносится арія тореадора изъ «Карменъ», хрипловато напваемая граммофономъ. Фонарь горитъ по случаю прізда въ Антропово изъ Петербурга владльца дома Капитона Карповича Самоплясова, молодого человка, недавно унаслдовавшаго отъ своего отца и этотъ домъ въ сел, и большой извозчичій дворъ въ Петербург съ нсколькими десятками городскихъ парныхъ и одиночныхъ закладокъ. Самоплясовъ родился въ Антропов. Онъ сынъ мстнаго крестьянина, впослдствіи разбогатвшаго отъ извоза въ Петербург. Онъ и раньше, при жизни отца, прізжалъ сюда погулять недльки на дв-на три, жилъ тихо, ходилъ по болоту или въ лсу съ ружьемъ въ сообществ съ мстнымъ учителемъ, посщалъ дома священника, земскаго врача, казеннаго лсничаго, присутствовалъ на деревенскихъ посидлкахъ, при чемъ покупалъ двушкамъ и парнямъ угощенія рубля на три и узжалъ обратно въ Петербургъ. Прізжалъ онъ до сихъ поръ скромно, скромно и узжалъ, раздавъ рублей десять бдной деревенской дальней родн, приходившей на поклонъ къ богатому родственнику, сыну богатя-тысячника. Нын-же, посл смерти отца, пріхалъ Капитонъ Самоплясовъ въ Аптропово съ пышностью. Его самого и пожитки привезли со станціи на четырехъ подводахъ, и былъ онъ не одинъ. Съ нимъ были какой-то не старый еще господинъ съ длинными рыжими кавалерійскими усами и съ краснымъ носомъ на сильно помятомъ лиц, въ статскомъ плать, но въ военной фуражк съ краснымъ околышкомъ, и старикъ съ бульдогообразной бритой физіономіей и сдой щетиной на голов, и Самоплясовъ звалъ его Колодкинымъ, а усатаго господина въ военной фуражк именовалъ «бариномъ». Тетка его по матери, бдная вдова Соломонида Сергевна, проживавшая въ деревенскомъ дом изъ милости вмст съ дочерью Феничкой и караулившая домъ, диву далась, когда стали выгружать изъ подводъ все привезенное съ собой Капитономъ Самоплясовымъ. Колодкинъ, принимавшій съ подводъ счетомъ ящики, корзины, чемоданы, сундуки и узлы, насчиталъ двадцать восемь мстъ. А когда стали все это распаковывать, то тетка то и дло поражалась и ахала на привезенное. Тутъ были мдная, фарфоровая и хрустальная посуда, подушки, лампы, ружья, сбруя, ковры, граммофонъ, музыкальный ящикъ, закуски-консервы, вино, фрукты, шубы и громадный сундукъ съ платьемъ и бльемъ.

Очевидно, Капитонъ Карповичъ пріхалъ ужъ не на дв недли, а на боле долгій срокъ. Такъ ршила и тетка его Соломонида Сергевна, потому что прежде Капитонъ Карповичъ ничего подобнаго съ собой не привозилъ, являлся онъ налегк съ однимъ чемоданчикомъ, привозя только чаю, лимоновъ, сахару и разв бутылку коньяку и питался стряпней тетки: ею самой «загнутыми» пирогами, пряженцами съ творогомъ, яичницей да спаренной въ горшк курицей — вотъ и все. Тетка предполагала, что такъ и теперь будетъ, а какъ только племянникъ расположился съ «бариномъ» въ четырехъ комнатахъ дома, обмеблированныхъ по-городски, хотя и съ самой скромной обстановкой, стоявшихъ до него запертыми, она тотчасъ же, подавъ самоваръ, обратилась къ нему съ вопросомъ:

— Ну, что-жъ, стряпать-то мы будемъ для тебя, Капитоша, сегодня къ ужину? Есть у насъ солонина. Можно окуньковъ достать и ушицу теб сварить. Сапожникъ тутъ у насъ на сел рыбу ловитъ и у него всегда въ садк рыбка есть.

Племянникъ улыбнулся.

— А на этотъ счетъ, тетенька, у меня теперь свой мажордомъ есть, — отвчалъ онъ. — Нарочно мы своего собственнаго мажордома привезли изъ Петербурга.

— Мажордомъ? — протянула тетка. — Фу, какое имя-то трудное… Сразу и не выговоришь.

— Мажордомъ не имя, тетенька, мажордомъ служба. Изволили видть человка съ обезьяньимъ ликомъ, который ящики распаковывалъ — вотъ это и есть у меня мажордомъ Калина Колодкинъ. Вотъ это и есть его должность и обязанность. Нарочно его изъ трактира сманили.

— Обязанность? то-есть какъ это? Прости глупую старуху, не понимаю… — недоумвала тетка.

— А такъ, что онъ у меня и поваръ, и камардинъ, и егерь, и за лакея служитъ.

— Камердинеръ, а не камардинъ, — поправилъ его «баринъ», подергивая усы. — Какъ это ты запомнить не можешь!

— Ну, не оговаривай… Не всяко лыко въ строку… — огрызнулся Самоплясовъ. — Поваръ и слуга на вс руки…

— Прислужающій? Понимаю, понимаю… — заговорила тетка. — Вишь, какъ ты нынче!.. Какой важный сталъ… Со своимъ поваромъ пріхалъ. А я думала, что это твои гости…

— Да вотъ на манеръ гостя… — кивнулъ Самоплясовъ на «барина». Позвольте вамъ представить… Аристархъ Васильичъ Холмогоровъ. Когда-то на своихъ рысакахъ леталъ по Петербургу, потомъ у покойника папеньки лошадей помсячно бралъ… а затмъ верхнимъ концомъ внизъ — и готова карета. Тысячу рублей и сейчасъ долженъ.

Холмогоровъ пожалъ плечами, отвернулся и пробормоталъ:

— Зачмъ-же такъ? Ты не очень… Все-таки, я твой гость…

— Ну, какой-же гость! Во-первыхъ, я тебя взялъ для компаніи, во-вторыхъ, ты мой адьютантъ, а въ-третьихъ, ну, пожалуй, хоть чиновникъ по особымъ порученіямъ что-ли. А все-таки, тетенька, вы съ нимъ познакомьтесь… Физіономія личности замчательная… Нтъ такого лакея-татарина въ петербургскихъ ресторанахъ, какого-бы онъ по имени не зналъ и его вс знаютъ. Нтъ такой полудвицы въ Петербург, которая-бы ему не была знакома. Аристархъ Васильичъ Холмогоровъ… А это тетенька моя Соломонида Сергвна Поддужникова.

Холмогоровъ всталъ, шаркнулъ ногами по-кавалерійски и протянулъ руку. Протянула свою руку и тетка, предварительно обтеревъ ее о передникъ и проговоривъ:

— Извините, господинъ… Въ мук у меня рука-то… Тсто я валяла… Думала на завтра пирожокъ вамъ съ капусткой…

— Женщина очень недалекая, но честная, — продолжалъ Самоплясовъ про тетку. — Честная и добрая… Могла-бы такъ сруководствовать, что очень и очень многое, что у насъ есть тутъ, къ пальцамъ у ней прилипло, но она только что сыта здсь съ дочкой своей Феничкой. Сыта да крышей прикрыта. Говорю прямо…

— Милый мой, да нешто я посмла-бы… — вставила свое слово тетка.

— Ну, вотъ за это вамъ честь и слава. За это я вамъ и Феничк вашей и привезъ въ гостинецъ на платье. Буду ужо разбираться въ чемодан, такъ получите, А здсь у меня, Аристархъ Васильичъ, какое ни на есть да хозяйство: дв коровы, конь, овцы… Сама она шерсть прядетъ, чулки мн вяжетъ и въ Петербургъ присылаетъ.

— Поросеночковъ парочку выкормила къ твоему прізду и завтра теб поклонюсь, — похвасталась тетка.

— Мажордому все это, мажордому. Самъ я ни до чего не касаюсь. Сейчасъ и обратитесь къ нему… Вотъ адьютантъ, — указалъ Самоплясовъ на Холмогорова, — тамъ мажордомъ. Отправляйтесь сейчасъ къ мажордому и разскажите ему, какая провизія у васъ есть. Стряпать надо.

— Хорошо, хорошо… Можно курицу.

— Постойте, постойте… Пошлите сейчасъ за учителемъ, скажите, что я пріхалъ, и просите его сюда, — прибавилъ Самоплясовъ. — Удивительно, что онъ не идетъ до сихъ поръ.

— Вчера справлялся о теб. Вчера справлялся, когда ты прідешь. Сейчасъ Феня сбгаетъ за нимъ.

— Ну, съ Богомъ, съ Богомъ…

Тетка вышла изъ комнаты.

Черезъ полчаса учитель сельской школы Арсеній Пантелеевичъ Мишукъ вбжалъ къ Самоплясову и радостно воскликнулъ:

— Капитоша! Другъ! Какъ это я тебя прозвалъ! А вдь я тебя встртить хотлъ и караулилъ.

— Здравствуй, Арсентій Пантелеичъ! — радостно сказалъ Самоплясовъ, вставая.

Два пріятеля расцловались. Учитель отступилъ шага на два отъ Самоплясова и, въ упоръ смотря на него, заговорилъ:

— Покажись-ка, покажись-ка… Что это ты какъ-будто какой-то особенный, на французскій манеръ сталъ? И бородка другого покроя, и прическа не та, что была прежде…

— Есть тотъ грхъ, пообкарнался маленько по новомодному, — сознался Самоплясовъ. — Ну, да что тутъ! Была-бы душа на прежній фасонъ, — прибавилъ онъ. — Присаживайся! Хвати чаю съ коньячишкомъ. Впрочемъ, сначала познакомься. Мой адьютантъ и чиновникъ по особымъ порученіямъ…

— По имени, по имени… — перебилъ его Холмогоровъ, не поднимаясь съ мста и сидя, развалясь, въ кресл. — По имени и по отчеству. Я тебя старше вдвое, а потому долженъ быть уважаемъ. Нечего прозвища-то придумывать.

— Да погоди. Чего-жъ ты перебиваешь! Я еще не договорилъ. Аристархъ Васильичъ Холмогоровъ. Баринъ, знакомься съ учителемъ! — крикнулъ Самоплясовъ, видя, что Холмогоровъ сидитъ, не шевелясь и попыхиваетъ сигарой.

Холмогоровъ, не поднимаясь, неохотно протянулъ учителю два пальца.

Учитель назвалъ себя и слъ, продолжая смотрть на Самоплясова.

— Совсмъ ты на французскій манеръ преобразился, — снова началъ онъ. — И костюмъ этотъ… и галстукъ красный…

— Такъ портной одлъ, — отвчалъ Самоплясовъ. — Пиджакъ, какъ пиджакъ… Сренькій, для путешествій… Въ вагон перваго класса хали, такъ нельзя-же въ чумазой одеж…

— Ахъ, даже ужъ и перваго класса? Такъ… А когда-то я тебя въ третьемъ провожалъ.

— Позвольте, господинъ учитель… — вмшался въ разговоръ Холмогоровъ. — То было прежде, а это теперь. Нельзя-же ему теперь сквалыжничать, если онъ посл смерти отца до полумилліона состоянія получилъ.

— Ну, ужъ ты наскажешь! — махнулъ ему рукой Самоплясовъ.

— Да конечно-же… А то меньше, что-ли! Домъ каменный въ Петербург, извозчичій дворъ… Если по шестисотъ считать закладку… Пятьдесятъ закладокъ… Да лошади…

— Брось…

— Нечего бросать… Вдь у тебя въ Петербург подъ посланниковъ экипажи-то отпускаютъ. Да въ процентныхъ бумагахъ ты получилъ… Вотъ и смотри на тебя, на извозчичьяго сына!..

— Коньячку? — предложилъ Самоплясовъ учителю. — Выпьемъ коньячку-то гольемъ на радостномъ свиданіи. Коньякъ финь-шампань… дорогой…

— Не могу… Перепилъ… — отстранилъ учитель бутылку.

— Врешь! Перепелъ птица, а ты учитель, — не отставалъ Самоплясовъ.

— Нтъ, въ самомъ дл, три дня пили, и я только что отдышался. Не могу… Претитъ. Надо пообождать… — отказывался учитель. — Тутъ у насъ свадьба была — ну, три дня и бражничали.

— Чья свадьба?

— Лавочникъ Глазастовъ дочь выдавалъ.

— Настеньку? Да вдь у ней нога косолапая.

— Подъ платьемъ-то не видать. Кром того, вдь приданаго дв тысячи.

— Вотъ какъ! Кто-жъ женился на ней?

— Васютка, мельника Чубарова сынъ.

— Ну, на мельницу-то годится. Да выпей ты коньяку-то рюмку! — приставалъ къ учителю Самоплясовъ.

— Давай! Разв ужъ что ради свиданія. Больше года не видались.

Учитель махнулъ рукой и выпилъ.

Оба пріятеля любовно смотрли другъ на друга. Оба были почти однихъ лтъ — двадцати шести-семи, но учитель казался старше. Учитель былъ брюнетъ, краснощекій, южнаго типа, съ крупнымъ носомъ, съ кудрявой бородой, густо засвшей по щекамъ отъ самыхъ висковъ, и носилъ длинные волосы. Самоплясовъ былъ блондинъ, остриженный по послдней мод, съ расчесомъ на лбу и заостренной бородкой, съ сро-голубыми телячьими глазами. Роста онъ былъ ниже средняго, видъ имлъ тщедушный, тогда какъ учитель былъ средняго роста, съ крупными руками и ступнями и отличался широкой костью. Новая, срая съ синими клтками, пиджачная парочка была на Самоплясов съ иголочки. тогда какъ на учител мшковато сидлъ изрядно поношенный уже черный сюртукъ, довольно грубаго сукна.

— Какъ-же ты это пить-то бросилъ, когда я сюда пріхалъ? — сказалъ Самоплясовъ. — А я пріхалъ сюда пировать. Я дв корзины хорошаго вина сюда привезъ. Хочу облаву устроить въ лсу, назвать гостей со всхъ волостей… По номерамъ всхъ разставить… Помнишь, какъ братья Клыковы?.. А затмъ, угощеніе на мст, на коврахъ.

— Дорого обойдется, Капитоша, — замтилъ учитель.

— Да вдь не дороже денегъ. Я, братъ, пріхалъ сюда покутить во всю… Въ Петербург мы все время по папеньк тризну правили и панихиды служили, а ужъ теперь смерти его минуло полгода. Не все-же плакать и печаловаться.

— Ну, ты въ Петербург и до полугода не особенно печаловался по отц, - сказалъ Холмогоровъ

— Баринъ! Не обрывай! Не люблю этого! Адьютанты обязаны съ почтеніемъ.

Самоплясовъ полушутя, полусерьезно погрозилъ Холмогорову пальцемъ.

— Тыговоришь: Клыковы… — У Клыковыхъ прислуга, поваръ, егеря… продолжалъ учитель. — Положимъ, егерей мы найдемъ…

— А я своего собственнаго мажордома привезъ! — похвастался Самоплясовъ.

— Кого? — переспросилъ учитель.

— Ма-жор-до-ма… Поваръ, лакей, егерь — что хочешь! И швецъ, и жнецъ, и въ дуду игрецъ. Нарочно изъ трактира сманили. Когда-то у графа Заходнова служилъ. Вс порядки охотничьи знаетъ. Неужто не видалъ его въ кухн? Онъ тамъ стряпаетъ.

— Ого, какъ ты нынче!

Учитель прищелкнулъ языкомъ.

— А что-жъ изъ этого? Хочу пожить. При покойник папеньк-то вдь съ курами въ коробу сидлъ. А теперь поверчусь малость турманомъ да и приму кончину праведную: женюсь, — похвастался Самоплясовъ. — Ты, Арсеній, еще не женатъ?

— Нтъ еще. Да и на комъ, позвольте?

— А вторая-то дочка у лавочника есть. Та не косолапая.

— Не подходитъ для моего обихода, Капитоша! Не того фасона, я планъ себ составилъ.

Учитель вздохнулъ.

— Еще по рюмочк! — крикнулъ Самоплясовъ и сталъ разливать коньякъ.

Учитель не прекословилъ.

А въ это время въ кухн съ громадной русской печкой и маленькой плитой въ дв канфорки на шестк печи стряпалъ для Самоплясова ужинъ мажордомъ Калина Колодкинъ. Толстенькій, коротенькій, курносый, съ полусдой срой щетиной на голов и на давно небритомъ лиц, онъ удивительно походилъ на бульдога. Даже глаза у него были бульдожьи на выкат, и когда онъ открывалъ ротъ, во рту виднлись такіе-же клыки, какъ у бульдога. Одтъ онъ былъ въ блую канаусовую куртку и, вооружась двумя ножами, рубилъ на кухонномъ стол мясо для битковъ къ ужину при свт двухъ маленькихъ жестяныхъ лампочекъ, поставленныхъ на полку. Рядомъ съ нимъ въ горшк, поставленномъ на кухонной табуретк, тетка Самоплясова Соломонида Сергевна Поддужникова мсила тсто для завтрашняго пирога. Колодкинъ недружелюбно на нее косился и говорилъ:

— И тсто теперь не вашъ департаментъ, а мой. Совершенно напрасно надсажаетесь.

— То-есть какъ-же это такъ? — сказала обидчиво тетка. — А если я его хочу пирогомъ моей стряпни попотчивать? Я ужъ привыкла къ нему, и знаю, что онъ любитъ. Всегда готовила.

— Любилъ, а не любитъ. Не станетъ онъ теперь вашего сть.

— Отчего?

— Оттого, что на поварской стряпн набаловавшись. То, что вы разсказываете, было прежде, а это теперь. Позвольте… Нешто вы можете настоящую слойку тста сдлать?

— Слойки не могу… Это точно… А простой подовый пирогъ…

— Ну, стало-быть, и бросьте… Завтра у насъ къ обду особое меню. Борщокъ въ чашкахъ, къ нему дьябли. Бросьте…

Тетка недоумвала, помахивая рукой въ тест.

— А что-же я-то буду длать теперь? — спрашивала она.

— А теперь вы можете быть при мн на манеръ судомойки.

— То-есть какъ это судомойки? Я ему родная тетка. Тетка по матери. Это для меня даже обидно, — растерянно проговорила она.