Читаем Прорезь для писем онлайн бесплатно

ПРОРЕЗЬ ДЛЯ ПИСЕМ.

Оуэн Кинг

 Блейк вошёл в квартиру, как делал каждый день после школы. Его мать сидела на диване в наушниках, одновременно печатая на ноутбуке и разговаривая с кем-то о тумбочке с недостающей деталью. Венди Прайс работала неполный день в мебельной компании, чей главный офис находился в Техасе, а производство — в Латвии, а её сотрудники, включая саму Венди из штата Нью-Йорк, работали удалённо. На кофейном столике перед ней были разложены безрецептурные лекарства, которые она принимала, чтобы приглушить хронические боли в желудке и колене.

— О господи, — услышал Блейк её слова. — Вы так старались. Это действительно очень досадно, мисс Венстром. Я бы тоже расстроилась. Давайте посмотрим, что можно сделать, хорошо?

Не снимая рюкзака, он взял её пустой стакан со столика у таблеток, отнёс на кухню, наполнил тёплой водопроводной водой — единственной температурой, которую выдавал бойлер их жилого комплекса, — и вернул обратно. Кожа Венди была цвета яичного ликёра, а щёки покрыты маслянистым блеском — верные признаки того, что сегодня она почти ничего не смогла удержать в желудке. Она подмигнула Блейку и беззвучно сказала «спасибо». Рядом с диваном стояла её трость стального цвета, облепленная потрёпанными наклейками Hello Kitty, потому что она купила её за пять долларов у чьей-то бабушки на Craigslist.

— Обещаю вам, мисс Венстром, — говорила Венди в трубку.

Блейк взял бутылку антацидов. На дне жались друг к другу несколько розовых таблеток. Он открутил крышку и засунул пальцы внутрь, цепляя пару штук.

Мать прижала микрофон наушников и прошептала:

— Всё в порядке, солнышко. Иди делай уроки.

Блейк знал, что она не в порядке, и, будучи одним из лучших учеников в своём классе, не нуждался в напоминаниях насчёт домашней работы, но поставил бутылку на место. Венди закатила глаза с тёплой иронией, как мама из ситкома, и кивнула в сторону единственного коридора в квартире. Топай отсюда, проказник.

Пока Блейк шёл к своей комнате, он почувствовал за спиной знакомую волну дискомфорта, исходившую от матери, — ту, что замечал только он. Он остановился у двери и оглянулся.

Венди зажмурилась, губы её плотно сжались, всё тело напряглось, будто она старалась быть как можно тише, прячась от незваных гостей, которые разрывали её изнутри. Хотя Блейку было всего два года, когда умер отец, он отчётливо помнил его лицо в гробу — неподвижное, почти такое же, как у Венди сейчас.

— Ладно, — проговорила она, не открывая глаз. — Значит, не хватает только одной детали? Думаю, мы сможем это исправить без особых проблем.

После ужина Венди уехала на вторую работу — подрабатывала водителем в сервисе такси.

Из окна своей комнаты на втором этаже Блейк наблюдал, как его сорокадевятилетняя мать ковыляет через покрытую инеем парковку к хэтчбэку. Больно было смотреть на её движения. Она открыла дверь, оперлась на крышу, закинула костыль внутрь, затем почти нырнула на сиденье.

Через несколько секунд телефон Блейка дрогнул в кармане — сообщение от Венди. Она любила его, но мог бы он перестать расти? Он был юным великаном, а ему всего пятнадцать. Из-за этого она чувствовала себя старой гномихой. Блейк ответил, чтобы она была осторожна и не попала в лапы к убийцам с большой дороги. Она парировала, что «осторожность» — её девичья фамилия, и теперь ей хотелось почитать на «Википедии» про убийц с большой дороги, но надо было везти пьяных из баров.

Зажглись стоп-сигналы, и из глушителя хэтчбэка вырвался чёрный выхлоп. Венди сдала назад и уехала. К её возвращению он уже будет спать.

Блейк на секунду задумался включить телевизор, но вид лекарств на столике отбил охоту. Особенно противна была почти пустая бутылка антацидов — толстые розовые таблетки напоминали по цвету жидкое мыло из школьных дозаторов. Его тревожила пустота большой банки, означавшая все те таблетки, что Венди проглотила, чтобы заглушить боль, с момента покупки предыдущей банки, и той, что была до неё. Он не мог отделаться от образа этой массы внутри неё — ужасающего, сгущающегося розового наноса.

Три года назад Венди хватало одной работы — администратора в «Шератоне», и они жили в двухэтажном доме в центре. В одну случайную субботу она несла корзину с бельём вниз, к стиральной машине. Ковровая полоска на верхней ступеньке съехала под её каблуком, и падение с шести ступеней разорвало все связки в правом колене. Хотя начальник в отеле держал её, сколько мог, вскоре её уволили, а вместе с работой они потеряли страховку. Хозяин дома, сволочь, тыкнул пальцем в мелкий шрифт в договоре аренды, снимавший с неё ответственность за травму, и как только Венди задержала платёж, потребовал, чтобы они «убирались нахер». Потом пошли счета, продажа старых инструментов отца, ещё счета, обмен машины на деньги и этот дрянной хэтчбэк, новые счета, появление в её животе этой штуки , которая убивала её, коллекторы и наконец переезд в «Джеймс-авеню Эстейтс», где общие коридоры были на улице, как в мотеле, а за парковкой поток машин нёсся к съезду на шоссе.

Квартира, хлипкий форпост из ДСП и линолеума, высасывала из Блейка надежду. Такие места становились последней остановкой перед тем, как люди либо окончательно теряли деньги и оказывались на улице, либо умирали незамеченными. Больше всего его пугало, что хуже ещё может быть. Он представлял, как находит мать на диване — застывшую, как сегодня, но уже мёртвую, как отец в его памяти, с пеной растворённых розовых таблеток, застывшей бородой на подбородке.

2.

Безумец пикетировал угол напротив школы имени Франклина Делано Рузвельта каждое утро, став местной достопримечательностью. Его звали Хью Браммер. Родители жаловались на него, полиция проверяла, но пока он оставался на противоположной стороне улицы, Первая поправка защищала его деятельность. ГЕЙСКАЯ ИНДОКТРИНАЦИЯ ВАШИХ ДЕТЕЙ, гласил его плакат со стрелкой, любезно указывающей на школу.

Неясно было, почему Хью Браммер считал, что школа промывает детям мозги. Он выглядел как обычный старик, лет семидесяти. Зимой он одевался аккуратно: пальмо верблюжьего цвета, утиные сапоги, охотничья шапка. Говорили, что раньше он работал кассиром в магазине, пока не начал вторую карьеру — местного сумасшедшего.

Блейк знал ребят, которые пытались его задеть, дразнили Старого Хью, намекая, что ему стоит принять свою «очевидную гомосексуальность», или издевались над ним, рассказывая про оргии, которые они тут устраивают. Но Браммер только улыбался, смеялся и желал им «Божьего благословения». Подруга Блейка, Эйлин, которая действительно была лесбиянкой, как-то вежливо предложила Хью Браммеру «съесть полное блюдо говна, ням-ням», и получила тот же разочаровывающий ответ.

Если бы он не ездил на автобусе, который проезжал мимо угла Старого Хью перед школой, Блейк, наверное, забыл бы о нём. Сумасшедшие быстро надоедают. Но иногда он случайно поднимал глаза с сиденья и видел, как тот ухмыляется и потрясает плакатом.

— Все выходим! — объявил водитель.

Блейк оторвался от холодного стекла, уловив запах горелого масла. Автобус остановился у обочины в стороне от школы.

Подростки высыпали на тротуар. Из-под днища выползали дымные угри. Водительница раздражённо махала рукой:

— Идите пешком остаток пути! Давайте, давайте!

Ясное голубое утро заставляло всех щуриться. Они шли, пошатываясь между глыбами почерневшего снега, опустив головы.

— Отстой, — сказал кто-то.

— Надеюсь, автобус не взорвётся.

— Надеюсь, взорвётся!

Все засмеялись. Теперь у них будет что рассказать друзьям — ещё одна дурацкая школьная история: как они ехали на автобусе, чтобы идти пешком.

Блейк, в конце процессии, прикрыл глаза ладонью и увидел впереди Старого Хью на углу. Тот отступил на пару шагов, освобождая пешеходный переход, и стоял, держа плакат перед собой, кивая каждому.

Его расслабленная поза и влажная улыбка, с которой он пропускал их, напомнили Блейку метрдотеля, приветствующего гостей в дорогом ресторане. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Венди в последний раз водила его куда-то — в их бюджете не было денег на такое.

Блейк был уверен, что у Хью Браммера была пенсия по соцстрахованию, поэтому он мог позволить себе день за днём доставать людей, и, наверное, раз в неделю ходил в ресторан. А Старый Хью, укутанный в пальто, выглядел здоровым, как дуб, тогда как Венди едва добиралась до машины с тростью.

Блейк осознал, что яростно злится на несправедливость того, что случилось с матерью и с ним, но у этой несправедливости не было лица. Вместо него был только этот раздражающий фанатик, который вёл себя так, будто тротуар принадлежал ему.

Подойдя к углу, Блейк остановился прямо перед ним. Он хотел что-то сказать, заявить, что тот недостоин того, что имеет, что он позор. Он вгляделся в влажные карие глаза Хью Браммера, притаившиеся под бровями, раскинутыми, как весёлые седые крылья. Вблизи Блейк вдруг понял: за этими глазами не было ничего. Внутри головы Старого Хью — ярко освещённый зал, где одинокий шарик для пинг-понга катится по стыку двух досок перед рядами пустых кресел.

— Здравствуйте и доброе утро, — сказал Старый Хью. Он похлопал по столбику плаката, будто отрыгивал младенца, и осклабился. Блейк развернулся, сдувшийся, и пошёл прочь.

Хью Браммер усмехнулся:

— Я молюсь за ваше поколение.

— Меня оставь в покое.

Старик крикнул ему вслед звонким, радостным голосом:

— То, что ты Его не видишь, не значит, что Он не любит своих заблудших детей!

Школьный день разматывался как обычно: Эйлин у шкафчика Блейка, хихикающая над шепелявым произношением директора — «Штуденты»  — в утренних объявлениях, уроки, смс от мамы ( «Как ты, малыш? Как академическая жизнь?» ), жирная пицца на обед, снова Эйлин у его шкафчика, просит зарядку, ещё уроки. Разговор с Хью Браммером засел в Блейке. Его всё и все раздражали. Он проигнорировал сообщение мамы, а когда Эйлин спросила про зарядку, молча протянул её.

— Ты уверен, что можно?  — спросила Эйлин.

— Да,  — сказал Блейк, — нормально.

— Ну ладно, Блейкстер, раз ты говоришь,  — ответила она, что на её языке означало: «Ты странно себя ведёшь» .

Он знал, что стоит рассказать Эйлин — она бы посочувствовала и вытащила его из этого состояния шутками. Вместо этого он пробормотал: «Мне пора» , захлопнул шкафчик и оставил её стоять.

На предпоследнем уроке, «основах жизни», был заменяющий. Высокая, сутулая женщина, её аура — помесь физрука и диких индеек, что толпятся у обочин, сверля проезжающих взглядом. От неё волнами исходило что-то между яростью и ужасом. Блейк не питал оптимизма насчёт следующего часа в её «опеке».

Они проходили тему «Карьера». Заменяющая сказала, что задание — написать письмо «доверенному советнику» , объяснив, как они видят себя сейчас и какие вызовы ждут на пути к их будущему.

Сидящая рядом с Блейком вторая парта (девушка, вечно под кайфом) подняла руку:

— Что значит «доверенный советник»?

Её подруга фыркнула:

— Имеет в виду твоего дилера, тупица.

— Эй! Без дураков!  — Заменяющая хлопнула в ладоши, глуша смех. Блейк подумал, что путь, который она себе представляла, явно не пролегал через «Страну Заменяющих Учителей для Десятиклассников» .

— Это только для вас,  — продолжила она. — Вы не отправляете письмо, но можете адресовать его как угодно. Что угодно, чтобы раскрыться. «Доверенный советник», «старый друг», «пастор», «двоюродный брат», «воображаемый друг» — неважно. Я даже не буду читать. Суть в том, чтобы начать думать о будущем.

Она сделала паузу, потом добавила:

— О вашем будущем.

Её лицо смягчилось в умоляющее выражение:

— Ну же, подыграйте мне, ладно?

У них было тридцать минут.

Блейк открыл тетрадь. Слева от него девушка уже строчила письмо:

«Дорогой Ебаный Еб…»  — прочитал он, — «Я подумываю стать ебаным еб… но беспокоюсь о своих ебаных оценках» .

Впереди заменяющая сидела за столом, ковыряя кардиган и уткнувшись в телефон. Ей было плевать. Это задание — просто способ убить время и дотянуть до звонка.

Это даже освобождало. И подтверждало: всем плевать, они просто притворяются. Может, так думают все подростки, но пока кто-то не докажет обратное, Блейк будет стоять на этом, как старый Хью на своём углу.

Он взял ручку. Его мама была самым доверенным советником — всегда была только она, — но он сразу исключил её. Он даже притвориться не мог, что расскажет ей свой страх: как представляет её мёртвой, с розовой пеной антацида на губах.

«Друг»,  — вывел он в первой строке. К его удивлению, неловкость упражнения быстро исчезла, и он вошёл в ритм. Он писал о боли Венди, о своей уверенности, что она действительно, очень больна . Потом: «Я чувствую себя виноватым, думая о себе, когда это она всё делает и ей так плохо» .

Когда он мечтал о будущем, то не представлял себя богатым или знаменитым. Он просто думал, как было бы хорошо не волноваться.

Дорога домой была долгой, но Блейк не хотел садиться в автобус. Ему хотелось побыть одному и почувствовать холод. Угасающее небо застряло в ветвях деревьев на холме над школой. Он сгорбился, засунув голые руки глубоко в карманы куртки.

Чтобы добраться до Джеймс-авеню, он прошёл через редкий лесок. Среди валежника валялись обёртки, пластиковые бутылки и пустые пачки от сигарет. Блейк пнул мусор, но он примерз. За пять минут, пока он шёл через деревья и выходил на Джеймс, ночная масса сдавила синеву неба в узкую полоску.

Авеню — дешёвый коммерческий район, ведущий к съезду на шоссе, — рассекала пространство на четыре полосы между ярко освещёнными фастфудами, мойками и дисконтными магазинами. Между ними, как чёрные бусины в безвкусном браслете, стояли разорившиеся заведения, запертые за нерасчищенными парковками, сверкающими под фарами. Тротуара не было.

Блейк брел по краю дороги, щурясь от света фар. В кармане завибрировал телефон — наверное, мама, волнуется, где он, переживает, что он весь день не писал. Ветер пробирался под одежду, уши заныли. Надо было ехать автобусом.

На парковке закрытого «Салона Горячих Ванн» стоял засыпанный снегом сарай. Блейк зашёл за него и присел на корточки. Телефон снова дрогнул. Он достал его и написал маме, что не сел на автобус, но скоро будет дома, и что любит её. Убирая телефон, он задел пальцами письмо с урока, заткнутое в карман перед звонком.