Читаем Проповедь под горой онлайн бесплатно

Христос проповедовал, взойдя на гору, а я решаюсь проповедовать только у подножия горы. Невидимый Христос и сегодня стоит на горе, то есть над всеми нами, и говорит с людьми с высот Своего Духа и Евангелия, а я стою под горой, прислушиваюсь к Христу и веду беседу с братьями своими, которые собрались около меня здесь, внизу.

Христос говорил с авторитетом, а я говорю без авторитета. Весь мой авторитет во мне, его нет вне меня. Мой авторитет не в моем происхождении, не в моем звании и не в моей миссии, но в моей вере, которой я живу, и в моей любви, с которой я предлагаю свою веру братьям моим. Я лишь предлагаю свою веру, я ее никому не навязываю. Примет ли кто мою веру? Если никто из людей не примет ее, я останусь под горой один — один со своей верой. Но такого одиночества я не боюсь. Я не боюсь одиночества без людей, я боюсь духовного одиночества — одиночества без веры.

Я хотел бы, чтобы мою веру приняли все, кто ощутил одиночество без веры или, пустоту жизни без веры. Я хотел бы этого не ради того, чтобы прославить нашу веру за счет множества своих последователей, а для того, чтобы через веру ее последователи стали более достойными в жизни своей и в смерти своей. Я ревную не о достоинстве веры, а о достоинстве людей. Вера не цель, а мотив жизни. Вера существует не ради веры и не ради Бога, но ради людей. Верой люди могут сделать лучше и выше только самих себя, а не Бога. Перед величием Бога одинаково ничтожна и человеческая вера, и человеческое безверие. Бог хочет, чтобы люди верили, не ради Своего величия, но ради них самих.

Бог ни во что не верит — Бог все знает. Человек, который ни во что не верит, должен или знать все, или воображать, что знает все. Человек, который знает все — а такого не существует — был бы равен Богу, человек, которому кажется, что он знает все — а таких много — стоит ниже того, кто ничего не знает. Тот, кто поддерживает веру знанием и верой дополняет знание, практически решает проблему веры и знания. Любое другое решение, продиктованное либо тщеславием либо невежеством, лишь нагромождает гору тайн и загадок, у подножия которой человек не находя ответов мечется всю жизнь.

Мы, в двадцатом веке по Рождестве Христовом, стоим у подножия горы тайн и загадок мира так же, как стоял человек за двадцать веков до пришествия Христа. И в наше время, как и в минувшие века, слышится вздох сомнений и бессилия:

О, отгадайте мне загадку жизни,

ту скрытую и древнюю загадку!..

Скажите мне, что значит человек?

Откуда он пришел? Куда идет?

И кто живет там, наверху,

на звездах золотых?

(Гейне, Die Fragen).

Даже если человечество за 4000 лет сделало 4000 шагов вперед — что они значат перед громадой тайн, простирающихся выше Сириуса и превосходящих все наши числа? Ничего. Но этого достаточно, чтобы сделать веру необходимой, глубокой, возвышенной и окрыленной.

Правда, крылья веры часто напоминают крылья Икара. Крылья Икара растаяли от солнца, а крылья веры часто тают от сомнений. Но чего только не разъедало и не расплавляло сомнение, и знание и незнание. Английские позитивисты (Дж. Миль), больше других, ценившие позитивные знания, больше других и усомнились в них.

У веры теорий, понятий и силлогизмов всегда Икаровы крылья, она всегда подвергается сомнению.

Вера же, которая стала неотделимой частью жизни души, которая управляет всеми поступками и всеми делами человека, вера, которой человек живет, такая вера имеет крылья сильнее крыльев Икара. Такой веры не коснутся сомнения, с такой верой человек может взлететь высоко — высоко на гору, где стоит Христос. С такой верой, человек может и перед скалами тайн и загадок жизни быть героем, полным мужества, радости и мира в душе.

Думаю, что своим братьям, собравшимся под горой я предлагаю такую веру.

Примет ли кто-то мою веру? Или я останусь один, один со своей верой? Впрочем, такого одиночества я не боюсь. Я не боюсь одиночества без людей, я боюсь одиночества без веры, ибо это самое пустое и самое мучительное одиночество, которое только может постичь маленьких жителей подножия горы.

Человечество — гордое слово, дорогие братья, но если смотреть на него с горы, не увидишь человечества. Виден туман, видны облака, но человечества не видно. Видны темные массивы лесов и неровно сотканная сеть полей и лугов, а человечества не видно. В тумане угадываются большие города, словно разлитые лужи серой краски, проступают белые извилистые нити рек и дорог, но нет намека на человечество. Не видно царских дворцов, палат парламента, храмов, как не видно и мух, переносящихся по этим башням человеческой гордости, не видно воробьев, летающих выше мух, не видно орлов, парящих выше воробьев. Видно чуть голубизны вверху, ее люди называют небом, а внизу немного серого, это люди называют землей, а между ними нечто, что люди не называют никак. Наблюдатель на вершине горы, наконец, утомился в поисках человечества в долине, прикрыл глаза, и с циничной усмешкой прошептал про себя: «Человечество — всего лишь гордое слово!» И не открывая глаз, стал прислушиваться, не услышит ли он это человечество.

Человечество — это гордое слово, дорогие братья, но на вершине, сколько ни слушай, человечества не слышно. Человечество пирует в долине, но ни один праздничный возглас не долетает до вершины горы; человечество плачет и рыдает, но его стоны и рыдания не поднимаются выше полета воробья; человечество в долине ведет войны, но грохот битвы не достигает высот орлиного полета; человечество женится и выходит замуж под звон колоколов и залпы салютов, бурно аплодирует своим героям и устраивает торжественные шествия в честь своих тиранов, но отзвуки этих событий затихают и замирают раньше, чем достигнут вершины. И слушатель, приклонивший голову к земле на вершине горы: не услышит ли о человечестве из долины, наконец, распрямившись, в слух говорит себе: «Напрасно я смотрю в пустую могилу и жду из нее голоса, человечество — всего лишь гордое слово». Невидимое и неслышное с высоты, человечество живет и умирает в ущельях жизни, и его не слышно и не видно ни когда оно живо, ни когда оно мертво.

И все-таки, братья, человечество, которого не видно с горы потому, что ваши глаза его не видят, и которого не слышно потому, что ваши уши его не слышат, подчас переживает драмы, которые не остаются незамеченными. Как бы давно или далеко они ни происходили, они не остаются незамеченными Тем, Кто видит с горы так же, как и в долине, и слышит вдали так же, как вблизи, ради Кого разыгрываются все драмы человеческие — для Бога.

Много драм пережито человечеством, больших и малых, их не замечают мухи, воробьи и орлы, но их значение от этого не становится меньше. Совокупность больших и малых драм человечества составляет великую, гармоничную, гениальную, единую драму. Ее не видят облака и туман, леса и горы, но она не становится менее реальной и не теряет своего величия, ибо ее видит Тот, Кому нужно видеть.

Одна из самых поразительных драм человечества произошла на берегах Мертвого моря — драма Иоанна Крестителя, случившаяся задолго до наших дней, но мы и сегодня вспоминаем ее. Она осталась невидимой и неслышимой для пастухов, которые в тот день лежа ничком на горе Елеонской над Иерусалимом пытались разглядеть и расслышать тех, кто зовется человечеством.

Иерусалим в тот день жил обычной размеренной ленивой жизнью восточного города. Вдоль улиц сидело множество нищих, они просили милостыню во имя ветхозаветного Бога Израильского, воздающего тем, кто подает бедным. На базарах фарисеи и саддукеи препирались о законах и пророках никак не могли окончить спор. Их примиряла лишь совместная неприязнь к римским стражникам, которые ходили взад-вперед перед ними и звоном своего оружия заглушали их крики. В храме, в великом храме Соломона, царила гробовая тишина, и если кто-то находился в нем, то он пытался потеряться в тишине, воплощавшей древность человеческого рода.

В домах пели, плакали, интриговали, размышляли, отдыхали, делали все то, что делают и сегодня в городских домах обычным жарким летним днем. Мысли старцев уносились в далекое прошлое, в прошлое тысячелетней давности, где оживали праведные Ной, и Авраам, и другие праотцы, и беседовали с ними. Мысли молодых людей летели за тысячи километров и останавливались на великом и вечном городе, на столице мира — Риме. Старцы обращались к прошлому, а молодежь спрашивала о судьбе своего народа у Рима. Так, Иерусалим, святой израильский город, был связан одной нитью человеческих мыслей, соединяющей границы пространства с границами времен, в тот момент, когда пастухи с Елеонской горы тщетно пытались рассмотреть разумное творение, носящее гордое имя — «человечество».

Среди множества серых точек, что были видны с горы, была одна, которую никак нельзя было принять за роскошный сияющий дворец Ирода, где собралось все эпикурейское общество Иерусалима, жаждущее в святом граде не святыни, а наслаждений.

Мельче муравейника казался пастухам мраморный дом, в котором вершилась ужасающая трагедия Иоанна Крестителя и Иродиады. Трагедия, которая жива до сих пор, которая волнует и наши сердца. Только представьте себе, от помпезных мраморных палат Ирода, казавшихся пастухам в тот день серым пятном, камня на камне не осталось, они исчезли с лица земли; а свершившаяся в них драма, невидимая с горы, живет поныне. Братья, насколько драма человека важнее мраморных стен, среди которых она разыгралась, насколько человечество важнее горы, с которой не видно его.

Драма Иоанна Крестителя началась до его рождения. Еще до того, как Иоанн появился на свет, было сказано о нем. И о нас, дорогие братья, говорят прежде нашего рождения. Еще до того, как мы явимся на свет, о нас говорят и думают. О нас думает Бог, о нас знают ангелы Господни, о нас родители совещаются в то время, когда мы еще далеко от света и разума. Сотни видимых и невидимых связей соединяют нас еще до рождения с окружающим миром.

Трогательная и долгая история предшествовала рождению Иоанна. Один муж и одна жена плакали и молились Богу весь свой век. Они молились Богу всю жизнь и слезами подтверждали искренность молитвы. Они хотели, чтобы Бог послал им дитя, но Он не давал им его. Иоанн ничего не знал о слезах и молитвах этих старых людей, которые должны были стать его родителями, ибо еще не был зачат.

Один муж и одна жена на протяжении долгих лет были презираемы людьми и сами презирали себя за то, что не имели детей. Жизнь казалась им пустой и бессмысленной, а брак бесполезным и бесплодным, как придорожная смоковница, зеленеющая и цветущая, но не приносящая плода. Они любили друг друга, но хотели явить свою любовь кому-то третьему, которого не было с ними. Они плакали, наполняя свою любовь горечью, так же как сегодня, наполняют горечью любовь, те, кто не имеет в браке детей. Но Иоанн не знал о горечи и пустоте в жизни своих родителей без него, ибо его еще не было.

Один старец и одна старица изумились, когда однажды узнали, что у них будет сын. Они не могли сразу поверить нежданной радости, ибо уже были в преклонных годах. И старица начала уклонятся от людей, предаваясь чудесным мечтам, и радостным планам о своем будущем сыне. Думаю, что такие мечты о ребенке, что вскоре должен родиться, знакомы любой женщине, которая была матерью или надеется ею стать.

«Каким будет мой сын? Кем будет мой сын?»- могла спрашивать себя женщина, готовясь стать матерью великого пророка. «Будет ли мой сын красивее меня и своего отца? Будет ли он счастливей нас? Конечно, он должен быть и красивей и лучше, и счастливей нас». Эти вечные, сладостные и тщеславные материнские вопросы, без сомнения, задавала себе и мать Иоанна, и сама же отвечала на них еще до того, как Иоанн родился.

Однажды, встретились две женщины, имеющие во чреве: Елизавета, будущая мать Иоанна, и Мария, будущая мать Христа. Ни Предтеча, ни Мессия еще не родились, но уже пребывали в материнском лоне. И встретившись лицом к лицу, взглянув друг другу в глаза, две матери в миг все поняли. По лицу, по осанке догадались они, что обе несут бремя. И судьба невидимо стояла между ними и шептала о тайнах, которые обе несли в себе. Великими и необыкновенными показались им те тайны: ведь они, простые, обычные женщины, стали орудием Божьим, к которому прибег Господь, чтобы произвести на свет двух удивительных людей, которым предстояло быть соединенными между собой более тесными узами, чем кровные узы их матерей!

Елизавета была женой священника, Мария — женой плотника. Обе скромного происхождения, обе скромного звания. Если можно говорить о величии, которым они обладали, это было величие их смирения перед Богом и послушания Его воле. Встреча двух смиренных жен состоялась в Иудее в день, когда солнце стояло на том же расстоянии от земли, как и сегодня. Земля изо дня в день вращалась вокруг своей оси, неся на себе, два живых зернышка по имени Елизавета и Мария. Три месяца видело солнце эти хрупкие зернышки неразлучными, все то время, пока Мария гостила у Елизаветы. Однажды, когда Мария покинула свою тетку, солнце, взглянув на землю, увидело Елизавету одну, но с новорожденным младенцем.

«Какое мы дадим ему имя?» — спрашивала мать. — «Как мы будем его воспитывать?» — спрашивал отец. — «Как защитить его от болезней?» — спрашивали мать и отец. И оба вставали и ложились с заботой о своем сыне единственном, с теплой любовью к нему, которая так долго оставалась беспредметной и, наконец, обрела свой долгожданный предмет.