Читаем Проклятие онлайн бесплатно

Как было. Ларке — пять.

Три скамейки во дворе дома. Или две? Не важно. Обдерганные до неприличия, до прозрачности кусты шиповника. Тропка спрямляет путь от подъезда к выходу на улицу. Так бы идти в обход, по тротуарам, а по тропке вдвое короче. Ларка играет с совком, пытается копать слежавшуюся землю. Желтенькая курточка, серые колготки, веселые зеленые сандалики с бабочками. Белесые волосики перевязаны резинками и разделены на два смешных пучка. Светка сидит от нее в метре, по привычке уткнувшись в смартфон. На шее — платок. Типа, стиль. А из-под короткого плаща проглядывает затрапезный домашний халат, бледно-голубой, памятный еще по семейной жизни. Или то и вовсе была ночная сорочка? Впрочем, вряд ли.

Дома Светка отказалась принимать его наотрез. Нечего смотреть, как устроилась, не твоего собачьего ума дело, все тебе глаз на чужом добре помозолить неймется — так было сказано. Сухарев и не возражал. Ему просто хотелось побыть с дочкой, а в четырех стенах или на открытом воздухе — какая разница? На солнышке даже предпочтительней. Свежо.

— Здравствуй, Лариса.

Он наклоняется. Тень его накрывает Ларку целиком, будто проглатывает. Девочка поднимает на него большие карие глаза и говорит:

— Я — Лала!

Звонко. Смешно. Сухарев улыбается.

— А я — твой папа!

Ларка кусает губку, щурится, закрываясь совком от соскальзывающего с Сухаревского плеча солнца.

— Мой папа — говнюк!

Эхо бьется о стены многоэтажек. Становится холодно и тошно, но он не подает вида. Только оборачивается к бывшей жене.

— Свет, разве так можно?

Светка не умеет смущаться. Не знает стыда. И всем видам защиты предпочитает атаку.

— А что, разве не так? — она поднимает голову.

— Нет.

— Ой, а ты, получается, у нас замечательный человек?

Ларка сердито бьет его совком.

— Ты — говнюк!

Умереть было бы проще. Но Сухарев даже находит силы на улыбку.

— Ларочка, так же нельзя.

Он отводит совок ладонью, но дочь упряма, бьет снова и снова, и снова.

— Говнюк! Говнюк! Плохой!

— Лара, иди к маме, — окликает ее Светка.

Ладонью она хлопает по скамейке рядом с собой. Так, наверное, можно подзывать собаку. Ларка встает у ее ноги. Верная дочка. Забраться самой на скамейку ей не под силу, и она сопит, возя совком по доскам.

Сухарев сдается.

— Давай подсажу, — наклоняется он.

Ларка тут же начинает орать.

— Уйди! Уйди! А-а-а! Ты плохой!

Уже приподняв ее на несколько сантиметров, он возвращает дочь на землю и прячет руки. Будто обжегся. Невидимый ожог идет через сердце.

— Света.

— Нечего ее трогать.

Светка откладывает телефон и грубо, чуть ли не за шкирку, усаживает дочь рядом с собой.

— Говнюк! — снова достается Сухареву.

Совок грозит ему из детского кулачка.

— Посиди уже смирно! — шипит на Ларку Светка. — Я сейчас поговорю, и мы пойдем домой.

— Я думал… — начинает Сухарев.

— Думал, она бросится тебе на шею? — Светка фыркает. — Она прекрасно знает, кто ты, и что ты сделал!

— Что я сделал? — не понимает он.

— Бросил нас!

В глазах Светки горит обвинительный огонь. Она не отступает, даже когда лжет. Она лжет, даже когда знает правду.

— Но это же ты…

— А ты меня не остановил!

— Я был на работе, когда ты с каким-то Максимом… я только по записке… Пришел — ни тебя, ни вещей…

Светка отворачивается. Сухареву кажется, что его слова бьются о бронированный Светкин затылок и черной шелухой сыплются на землю. Достаточно поворота головы, и ты кричишь впустую, может, лишь по касательной задевая щеку. Он умолкает.

— Все? — косит глазом Светка.

Сухарев смотрит на дочь. Ларка насуплена, Ларка напоказ склоняется головой к материнскому боку.

— Как я буду с ней разговаривать, если я — говнюк? — спрашивает Сухарев.

— Ну, как, — жмет плечами Светка, — ты не разговаривай, ты играй. Лара, ты хочешь поиграть с папой?

Ларка отрицательно возит головой по плащу.

— Не пачкай меня! — взрывается Светка.

Она отпихивает, отодвигает дочь. Сухарев не знает, что делать. Лег бы на землю, сжался в комок и сдох. Почему все так происходит в жизни?

— Я, наверное, тогда пойду, — говорит он.

Светка кивает. Она опять уже в телефоне. Пальцы бегают по виртуальным клавишам, набивая ответ невидимому адресату. В Сухареве возникает позыв схватить дочь в охапку и бежать, бежать, бежать.

Посадят, шепчет голос в голове. Похищение. Светка добьется срока. Сухарев сглатывает.

— Так, что?

— У тебя еще сорок минут, — бросает Светка.

Сухарев складывается, присаживается перед дочкой на корточки.

— Лара, а что ты любишь?

— Маму!

Ларка обнимает Светкин бок.

— А еще?

— Маложеное!

— Хочешь, я тебе куплю? — спрашивает Сухарев.

Ларка осторожно кивает.

— И мне, — добавляет Светка. — Шоколадное или крем-брюле.

Тогда он трогает Ларку за сандалик.

— А я уже не буду тогда говнюк?

Звучит это заискивающе и стыдно, только ничего с собой поделать Сухарев не может. Ларка прищуривает один глаз, словно оценивает возможные перемены.

— Нет! — кричит она.

Светка пихает ее локтем — слишком громко. Сухарев подхватывается.

— Тогда я сейчас.

Уже по пути в магазин ему приходит в голову, что «нет» можно понимать двояко. И так, будто после покупки мороженого он больше не будет говнюком, и наоборот, что мороженое никакой индульгенцией ему не является. Сухарев выбирает первый вариант. Хочет в него верить.

Он покупает три вафельных стаканчика и несет их, прижав к груди, как когда-то Ларку из роддома.

— А попить? — спрашивает Светка.

— Ты же не говорила, — отвечает он.

— Господи! И кто ты после этого?

Три стаканчика. Разные скамейки. Сухарев не ест, наблюдая, как Ларка облизывает верхушку мороженого розовым язычком. Жмурится от удовольствия. Совок отложен в сторону, но находится под рукой, чтобы врезать, если кто-нибудь покусится. Вот хоть Сухарев.

— Что нужно сказать папе? — наклоняется к дочке Светка.

Ларка нехотя отрывается от крем-брюле.

— Ну! — требует Светка.

Ларка смотрит на Сухарева.

— Папа — говнюк! — возвещает она.

Светка заливисто хохочет. Возможно, он стареет в этот момент на несколько лет, потом оставляет свой стаканчик на скамейке и уходит, забыв попрощаться.

— Вячеслав Юрьевич?

Сухарева деликатно тронули за руку, и он, вздрогнув, медленно, как кит, всплыл сознанием из воспоминаний.

— Да?

Женщина, наклонившаяся к нему, улыбнулась. Строгий костюм, назойливая брошка с камешком на отвороте.

— Вам придется подождать еще минут десять.

— Хорошо, — сказал Сухарев.

— Марфа Степановна просит прощения.

— Ничего. Я понимаю.

Женщина еще раз улыбнулась и ушла за стойку. Сухарев пошевелился в кресле, в очередной раз оглядывая помещение. Горели настенные светильники, но свет их был приглушен, томен, и вкупе с темно-синими переливчатыми обоями будоражил воображение, создавал ощущение причастности к чему-то тайному, запретному и нужный настрой. Что творилось, что творится, что прахом пойдет…

Слышались шорохи и скрипы, от стойки периодически наплывал сладковатый дымок ароматических палочек. Просторный затененный коридор, разделенный прозрачными занавесками, от дверей по ковровой дорожке уходил прямо в смертельно-алый, беспокоящий прямоугольник стены. Там прятался незаметный поворот, но казалось, будто это тупик, расстрельная, жуткая, приготовленная для посетителя сцена. Ну-ка, повернитесь к нам затылком, гражданин! Смотрите прямо перед собой!

Оглушительно тикали часы.

В нише помимо кресла с Сухаревым прятались низкий журнальный столик и кожаный диван. У стены напротив стояло пять простых стульев. Даже гипотетическая очередь к Марфе Степановне, исходя из предметов мебели, видимо, никогда не превышала десяти человек. Ну, разве что, кто-то, придя не по записи, согласился бы провести время ожидания на ногах.

Сухарев был рад, что оказался вторым по счету.

Случай у его предшественника, видимо, был сложный, и сеанс его продлевался уже третий раз. Впрочем, деньги уже были внесены в кассу, чек пробит, а Сухарев никуда не торопился.

Как было. Ларке — семь.

Первое сентября. Светка упросила Сухарева прибыть на школьную линейку. Ты же отец! Твоя дочь в первый раз пойдет в школу! Вот и поучаствуй в ее жизни. Ты же хочешь наладить с ней контакт? Или не хочешь? Пусть девочка увидит тебя на линейке. Пусть знает, что тебе тоже важно побыть с ней рядом в такой день.

Сухарев не испытывает энтузиазма. Наоборот, он думает, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Только упустить случая увидеть Ларку не может.

Первые классы стоят у широкого крыльца. Родители с телефонами и фотоаппаратами тесно расположились с краю. Пять учителей хлипким кордоном защищают центральный вход. Мимо них проскальзывают ученики старших классов.

Небо синее. Асфальт выметен, желто-коричневые кучи осенних листьев громоздятся в отдалении. На ветках растущей у крыльца липы расселись сороки. Внимательные сороки очень хорошо ему запомнились.

— Дорогие дети! — говорит завуч, раскрыв папку. — Сегодня вы вступите в храм знаний. Сегодня начнется ваша новая, сознательная жизнь.

Сухарев не слушает. Он ищет глазами Ларку среди детей, построенных в короткие шеренги. В ухо ему дышат, просовывают над плечом руку со смартфоном, зовут Диночку, Вадика, чтобы посмотрели на маму.

Ларка — в третьем сегменте неровной, раздробленной «гусеницы». Тоненькая, светловолосая девочка с белыми бантами. В руках — букет с гвоздиками, розами и одной алой астрой. Темное платьице, белый фартук, серая курточка.

— …с тем, что вы вынесете отсюда, дорогие дети…

Лицо дочки, когда она замечает Сухарева, словно темнеет. Сухарев неловко, стесненно, чтобы никому не мешать, делает движение руками. Мол, вот он я, здесь. Прости.

— …с багажом знаний, с любовью нашего педагогического коллектива во взрослую жизнь…

Ларка вдруг ломает линию строя. С букетом наперевес она идет через площадку прямо к нему. Всем телом, удивленно, поворачивается завуч.

— Девочка?

Ларка ее не замечает. Стрекочет сорока, потом устанавливается удивительная тишина. И только легкие детские шаги дробят ее на фрагменты. Все смотрят на Ларку. Сухарев ждет дочь, как судьбу. Не убежать, не спрятаться за чужую спину. Холод собирается в животе. Болит, дрожит, звенит сердце.

Нет-нет-нет!

Ларка подходит к нему на расстояние вытянутой руки. Напряженный взгляд снизу вверх и поджатые губы не обещают ничего хорошего. Мелко трясется правый бант.

— Лара, — улыбается Сухарев, ощущая, что является сосредоточением внимания всех собравшихся на линейке.

Первоклашек, родителей, учителей. Всех. Даже сорок. Жуткое чувство. Наверное, как на предметном стекле.

Ларка что-то шепчет.

— Что? — наклоняется Сухарев.

Бамм!

В слитном выдохе окружающих его людей он не сразу соображает, что случилось. Что-то мокрое, мягкое, пахучее бьет его по лицу. Справа налево, слева направо, теряя мелкие, цветные части.

Букет!

— Зачем? — кричит Ларка.

Букет теряет лепестки. Головка астры скатывается под ноги.

— Зачем ты пришел? — кричит Ларка с искаженным, пугающе красным лицом. — Уходи! Провались! Говнюк! Ненавижу!

Где-то, видимо, хохочет Светка.

— Вячеслав Юрьевич?

Сухарев выдохнул, оттолкнулся ладонями от подлокотников.

— Да. Уже можно идти?

Женщина из-за стойки мягко улыбнулась. Возможно, он произвел на нее впечатление тем, что не стал скандалить по поводу задержки. Контингент, ищущий последней помощи у ведьм, гадалок, ведуний и ясновидящих, априори находится в стадии отчаяния и не может похвастаться выдержкой и крепкими нервами. Он, похоже, в этом смысле выделялся в лучшую сторону.

— Конечно. Идите за мной.

Женщина пошла впереди. Синие брюки. Того же цвета пиджак. Туфли на низком каблуке. От занавески пахнуло сладким. Алая стена приблизилась. Сухарев, шагая, смотрел на воротничок белой блузки, косо выбившийся у женщины из-за ворота.

— Сюда.

— Да-да, — сказал он, на мгновение потерявшись на повороте.

А так бы в стену лбом. Алое на алом.

Женщина остановилась под лампой у высокой двустворчатой двери. Дверь внушала, создавая ощущение значительности спрятанного за ее порогом. Сухарев ощутил холодок в животе и между лопаток.

— Марфа Степановна?

Женщина стукнула в створку кончиками пальцев и приоткрыла ее на сантиметр или два.

— Впусти его, Инночка, — раздался густой, хрипловатый голос.

— Пожалуйста.

Женщина тронула его за плечо, и Сухарев сам не понял, как оказался внутри. То ли шагнул, то ли пространство сдвинулось ему навстречу, то ли комната слизнула его языком паркета.

— Здравствуйте.

Он покрутил головой.

Углы обители Марфы Степановны тонули во тьме, колыхался темный тюль, за тюлем горбился комод, какая-то старинная мебель чудилась дальше. Бурая ковровая дорожка вела в центр помещения, к столу, покрытому зеленым сукном, и он, единственный, был освещен. Люстра с абажуром спускалась с невидимого потолка и сжимала стол в тесных световых объятьях.

— Проходи, — услышал Сухарев.

Он повернулся на голос и увидел женщину у задрапированного черным окна. Она курила, выпуская сигаретный дым в узкую щель форточки. Уличный свет клинком вонзался в изгиб стены.

Сухарев, пожалуй, и не заметил бы курильщицы, не обозначь она себя. Темное платье и серая кофта в полумраке комнаты были превосходным камуфляжем.

— Садись.

Марфа Степановна докурила и затолкала окурок в баночку на подоконнике. Она оказалась где-то одного возраста с Сухаревым. Сухареву было сорок четыре. Ей — вряд ли больше. Сухая, невысокая, с бобриком коротко-стриженных, платиновых волос.

— Садись, садись.

Проходя, она стукнула пальцами по спинке подставленного к столу стула. Сама села напротив. Свет лег на сухое, грубое лицо, коснулся морщин, узких губ, крупного носа, но не достал до утопленных под надбровьями глаз.

— Дай-ка мне руку, — сказала Марфа Степановна.

— Любую? — спросил Сухарев.

Тень улыбки скользнула по лицу ведьмы.

— Любую. Но можешь правую.

Сухарев вытянул руку.

— Я…

— Ничего не говори.

Марфа Степановна накрыла его ладонь своею.

Как было. Ларке — десять.

После того Первого сентября они год почти не общаются. Сухарев заезжает, отдает деньги бывшей жене, покупает кукол, наборы посуды, гаджеты. В обмен, как масло по талонам в позднее советское время, получает на электронную почту фотографии и коротенькие видео: Ларка пьет чай, Ларка обнимает маму, Ларка клюет носом за столом — учит математику.

Вживую — нет, вживую не видит. Но улыбается Светке при встречах, стараясь не показывать свою боль. Все хорошо. Не хочет общаться — ладно. Что поделаешь? Это ее выбор. Только не понятно, почему. Дни складываются в месяцы, месяцы сбиваются в годы. Бум, бум, бум.

И вдруг — звонок.

Он не знает Ларкиного номера и голос дочери не узнает сразу.

— Алло?

— Говнюк! — кричит трубка.

У Сухарева садится голос.

— Что? — сипит он.

— Говнюк!

На том конце громко, взахлеб, смеются несколько человек. Дети! Им весело. Они питаются растерянностью Сухарева, его ошеломлением, его бессилием перед злыми словами.

— Лариса? — шепчет он.

— Ой!

Телефон испуганно роняет короткие гудки.

— Странная девочка.

Сухарев как-то сразу понял, про кого это было сказано.

— Дочь, — произнес он, посмотрев в маленькие, голубые глаза ведьмы.

Марфа Степановна отняла ладонь, качнула головой, словно не веря. Рука Сухарева так и осталась лежать на сукне, напоминая выброшенную на зеленый берег рыбу.

— Можно убрать? — спросил он.

Марфа Степановна кивнула.