Читаем Билет до Крупяновки онлайн бесплатно

Мы сидели над спуском к берегу.

Спуск был сначала крутой, а затем пологий, земля, трава, песок. У самого обрыва какой-то добрый человек поставил две лавки, с которых наблюдать за открывающимся простором, за рекой, за отмелью, за далекими полями и кромкой леса была сама благодать. Присмотришься ‒ и увидишь даже Людовиновку, что находится в двух километрах, холм в дорожной петле, расчесанные поля и несколько ближних домишек.

Сентябрь. Туманы, облака. Туманы ходили странные, слоистые, и из них, как из другого измерения, вырастали опоры линии электропередач.

Вечером, понятно, лавочки занимали парни и девчонки постарше, а бывало, что и старики, но нам с Танькой хватало и утренних часов. Даже не так. Нам хватало получаса перед школой или перед тем, как Тане отправиться к матери на ферму, а мне ‒ к Леониду Федоровичу на развоз.

Сидишь так: сам, Таня с моей курткой на плечиках, метрах в двадцати Зыя течет ‒ речка ленивая, медленная, широкая, но местами мелкая, по грудь. В июле до отмели и вовсе можно добраться, трусов не намочив. Но это не важно. Сидишь, смотришь. Ветерок обдувает. От человека под боком тепло. Кайф. Даже говорить не о чем. То есть, незачем говорить. Танька, в этом смысле, родная душа, понятливая. Мне иногда кажется, что мы так вот однажды прорастем друг в друга на лавочке и не сможем разъединиться. Были Танька и Вовка, стали Танькавовк или Вовкатаньк. Смешно, если подумать.

Мишка, конечно, другое дело.

Мишка ‒ друг, но когда он появляется, весь созерцательный настрой идет коту под хвост. Или другому какому животному. Тому, что покрупнее. Потому что Мишка молчать не может. Не умеет. Голова у него все время генерирует какие-то бредовые, фантастические идеи, которые он почерпнул из фильмов, книг и журналов и обязан кому-нибудь поведать. То есть, не кому-то, а конкретно мне.

Кто еще согласится такое слушать?

Например, однажды он под страшным секретом рассказал мне о том, что в Антарктиде существует целая подземная высокоразвитая цивилизация. Немцы еще в войну установили контакт с ее представителями, сам Гитлер к ним плавал на подводной лодке, было целых три экспедиции, и Гитлер просил у них супероружие за золото для войны с нами, но обломался, потому что антарктидцы быстро поняли, с кем имеют дело.

«А сейчас там ‒ научный обмен!» ‒ таращил глаза Мишка.

В другой раз он божился, что если мысленно пожелать, чтобы тебя взяли к себе инопланетяне, то они обязательно вышлют невидимый корабль. Только там хитро устроено. Инопланетяне кого угодно к себе не берут, а только того, кто по-настоящему этого хочет. Надо выбрать тихое, безлюдное место. И открытое. Поле. Взгорок. Корабль повисает над тобой и спускает невидимый тросик. Точно над твоей головой. Просто так его, конечно, не ухватить. Все рассчитано на то, чтобы дотянуться до него ты мог только на цыпочках, на самом-самом последнем миллиметре. И еще нужно поверить, что ты вот-вот оторвешься от земли.

Тогда ‒ хлоп! ‒ и ты на корабле.

Мы с Мишкой, наверное, час потом танцевали на цыпочках на речном берегу. Весь песок изрыли. Помню, небо было летнее, высокое, голубое-голубое.

«Еще чуть-чуть! ‒ кричал Мишка, вытягиваясь на цыпочках рядом. ‒ Я почти достал! У меня палец мазнул по кончику!».

«Я тоже чувствую!» ‒ уверял его я.

Мне действительно казалось тогда, что я совсем близок к тому, чтобы тоже ухватить тросик. Кружились голова и бездонное небо над ней, от близости чуда подсасывало в животе. Всего-то и требовалось ‒ выстоять на носках секунду или две. Песок только предательски продавливался под ногами.

«Улетели», ‒ сказал потом Мишка, когда у нас ничего не получилось.

«Но еще прилетят?» ‒ спросил я.

«Позже. Не сразу».

Когда на Новый Год показали «Чародеев» с Абдуловым, Мишка сказал, что точно знает, как проходить сквозь стены. В фильме все неправильно изобразили, специально, чтобы никто не воспользовался. Не дураки же! Чтобы каждый умел, ага, держи карман шире.

На самом деле, с разбега ничего не делается. Не работает с разбега! Там среда плотная, с разбега можно только переломаться. А еще лоб расшибить. С мозгом. Типа, Абдулов с пяти метров ‒ в стену.

Нет, убеждал меня Мишка, надо продавливать, втираться, медленно и дыша животом. Ты понял, Вовка? Животом!

У нас были новогодние каникулы, и мы два дня при минус двенадцати настойчиво пытались пободать сначала угол Мишкиного дома (он хотел попасть к себе в квартиру), потом магазинный торец, потом кирпичный забор, огораживающий сквер, и, наконец, коллегиально согласились на то, чтобы пропихнуться хотя бы сквозь дерево, растущее на краю детской площадки с покосившимся желто-коричневым «грибком».

Понятно, что ничего у нас не получилось, хотя Мишка уверял, что почти прошел через дерево, но испугался одеревенеть.

Потом он объявил, что мы вообще не с того края взялись, зачем-то сразу выбрали твердые предметы, стены, кирпичи всякие. Воздух! С воздуха надо начинать! Воздух наименее плотный. За ним ‒ вода. И уже после…

А еще у Мишки была мечта.

Он мечтал выбраться из нашего городка с населением в восемь тысяч человек в другую жизнь. При этом разговоров про Москву или Ленинград не было. Для начала он хотел попасть хотя бы в Крупяновку.

Ни я, ни Танька, да и вообще никто, с кем мы были знакомы, не могли понять этого страстного Мишкиного желания. Чего мы в Крупяновке не видели? Ну, дома покрупнее, людей побольше, грязь жирнее, и автобусов не шесть штук на два маршрута, а десяток или даже два десятка. Еще и таксомоторы, наверное, имеются.

И что?

Плюс Крупяновки ‒ ветка железнодорожная сквозная, в том смысле, что не наш тупик с электричкой по понедельникам, средам и пятницам, а можно в любой конец страны дунуть. И в любой день. Хочешь, в Калининград, хочешь, во Владивосток. С пересадками, понятно, но все же. Правда, смысл такого действия от меня ускользал. Где я там возьму Зыю, рыбалку, уху на Печальном островке, колхоз «Путеводный» и молокозавод «Привет»? А родителей? А Таньку? Ни Людовиновки тебе, ни Степановки с Федоровкой, не говоря уже о живописных развалинах двух особняков. Живи в пустоте.

Нет, я знал, что в других местах ‒ свои достопримечательности, и не хуже наших. Только никакой связи с ними не ощущал.

Шоферы с автобазы, возившие в Крупяновку арматуру с литейно-механического и колхозные удобрения и зерно, тоже пожимали плечами. Ничего сногсшибательного в районном центре они не видели.

Мишка же маялся.

У него была твердокаменная уверенность, что в Крупяновку ему путь закрыт. Почему, не понятно. Но закрыт. И вообще куда бы то ни было. Просто в Крупяновку ‒ в особенности. Переубедить его в этом не представлялось возможным. Беги, плыви, уезжай автобусом или на попутке. Нет, не пустят.

«Привет, Крупяновка, о!», ‒ напевал Мишка время от времени на манер «Гудбай, Америки» от «Наутилуса». Крутая песня. Чуть ли не из каждого окна: «Мне стали слишком малы…». Вот только прощаться с Крупяновкой Мишка был не готов. Он хотел с ней встречаться. Поэтому «где я не буду никогда» он опускал, мычал неразборчиво.

Я говорил ему, что ему тогда уж лучше напевать шлягер от «Секрета». Мишка ‒ Крупяновка, Крупяновка ‒ Мишка. Привет, сегодня дождь и скверно, а мы не виделись, наверно…

Хотя, если уж быть совсем честным, с Крупяновкой Мишке действительно фатально не везло. То невовремя затевался дорожный ремонт, то от короткого замыкания случалась авария на подстанции, обесточивавшая железнодорожную ветку, то Зыя вдруг разливалась ни с того ни с сего, создавая опасность подтопления путей, а намеченная поездка со знакомым водителем срывалась в последний момент из-за того, что тот ломал ногу.

Мишка мрачно шутил, что еще немного упорства с его стороны, и пойдут стихийные бедствия и эпидемии. Я, конечно, посоветовал ему не драматизировать. В большинстве случаев страдал-то не только мой друг, а и прочие люди.

‒ А так-то, наверное, из-за тебя весь наш город в опасности, ‒ пошутил я.

Мишка задумался.

‒ Возможно.

Тем не менее, попыток добраться до Крупяновки он не оставил. Это же Мишка. На моей памяти он уже четвертый год планы строил. Во всяком случае, с картой нашего, Крупяновского, района не расставался. Я видел ее дважды или трижды. Простыня в половину стола, если разложить. Каких там только значков не было нарисовано его рукой! Пунктиры маршрутов, даты, точки, обведенные кружками, стрелки, квадратики пустые, квадратики закрашенные, домики, строй елок и даже череп с костями.

После того, как я познакомился с Таней, времени на дружбу с Мишкой мне стало катастрофически не хватать. Это понятно, это жизнь. Но он бесился и ревновал. Как-то, весной уже, подкараулил меня на выходе из подъезда, растрепанный, угловатый, мрачный, отвел под «грибок» и прямо спросил, все ли между нами кончено.

‒ Мишка, ты дурак? ‒ вот что я ответил на его вопрос.

Он усмехнулся.

‒ Тогда помоги мне попасть в Крупяновку, ‒ сказал он.

‒ Блин, Мишка. Пятьдесят семь копеек ‒ и ты там, ‒ сказал я, имея в виду билет на электричку.

Но Мишка покачал головой.

‒ Не получится.

‒ Почему?

‒ Не получится, и все. Что я, не знаю, что ли?

‒ Ну, давай я возьму билет, а сядешь ты, ‒ предложил я.

‒ Нет, ‒ сказал Мишка, ‒ мы пойдем как бы в поход.

‒ Чего?

‒ По прямой до Крупяновки ‒ тридцать семь километров. Если три километра в час по пересеченной местности…

‒ Ты сдурел? ‒ спросил я.

Мишка посмотрел на меня так, словно сдурел я.

‒ Это два дня похода ‒ максимум, Вовка. Я запасся, ‒ с жаром заговорил он. ‒ Карта, компас, продукты, все есть! Ты палатку свою возьмешь. Но она нам, возможно, и не понадобится. Пойдем от деревни к деревне. От Людовиновки до Зверевки ‒ пять километров, потом до Острожья ‒ два, потом чуть в сторону ‒ Сухарево, это еще три кэмэ. От Сухарево идем к Лопаткам, четыре кэмэ, от Лопаток ‒ к Выгулу, пять кэмэ. ‒ Он скривился. ‒ Но Выгул, наверное, заброшен.

‒ А так все людные места.

‒ Да, все деревни живые. Потом Светлое, до него самый долгий переход ‒ восемь километров, плюс там еще речка. Но дальше остаются Карловка, Езинка и Покрова. А в километре от Покровов ‒ Крупяновка.

‒ По лесам…

‒ Зачем по лесам? ‒ удивился Мишка. ‒ По проселкам, по грунтовкам. Я же говорю: от деревни к деревне.

‒ И кто меня отпустит? ‒ спросил я, мысленно, впрочем, уже смирившись с Мишкиной инициативой.

К тому же я чувствовал себя виноватым перед ним. Ну и Таня, что немаловажно, на выходные уезжала к родственникам на чей-то юбилей.

‒ Тетя Галя уже дала согласие, ‒ объявил Мишка.

‒ Серьезно?

Моя мама (тетя Галя ‒ для Мишки) не любила, когда я пропадал из ее поля зрения или поля зрения кого-нибудь из знакомых даже на час. А тут ‒ два дня? С палаткой по деревням до Крупяновки?

‒ Я сказал ей, что мы с дядей отправляемся, ‒ сказал Мишка. ‒ Он ‒ турист-любитель и натуралист, у нас много общего, он решил устроить нам до Крупяновки тест на самостоятельность. Облегченный, конечно.

‒ И мама поверила? ‒ спросил я.

Мишка пожал плечами.

‒ Ты что ей, дядю предъявил? ‒ округлил глаза я.

Мишка кивнул.

Вообще-то, он ‒ сирота. Это все знают. Родители у него погибли в одной из экспедиций, оба были геологами. Вертолет, возвращающий с маршрута их исследовательскую партию, попал в туман и разбился о сопку. Никто не выжил. Мишке тогда было три года, и все одиннадцать лет потом он мыкался по двум далеким родственницам, тете Ире и тете Наташе, к которым переходил, как вымпел передовика производства.

Обе женщины были одинокие, и когда у одной намечалось что-то вроде сполоха семейной жизни, Мишка отправлялся к другой. Мне он говорил, что это даже здорово ‒ жить на два дома. Кормят от пуза, не пристают с расспросами по учебе, во всем предоставили самому себе. Только глаза у него при этом делались тоскливые.

Периодически избранники тети Иры и тети Наташи, конечно, пытались блеснуть воспитательными талантами. Кто-то брал Мишку с собой на рыбалку, кто-то учил навыкам автослесаря и игре на гитаре, кто-то использовал лишние (Мишкины) руки на приусадебном участке. Что из этого получилось? Ничего. Был и получился Мишка со своим характером и желанием все же когда-нибудь попасть в Крупяновку.

Очередным претендентом на руку и жилплощадь тети Наташи оказался лысоватый, низенький мужичок, которого Мишка и представил (издалека) моей маме. От мужичка требовалось кивать, и он кивал.

‒ Сходишь со мной, ‒ сказал Мишка, ‒ и будешь дальше любиться со своей Танькой сколько угодно. Я мешать не буду.

‒ Мишка…

‒ Можем даже отдружиться.

‒ Вот дурак! ‒ Я постучал кулаком по своему лбу. ‒ Совсем дурак, да? Танька ‒ это одно, ты ‒ другое.

Мишка шмыгнул носом.

‒ Спасибо.

‒ Вот чучело!

Я шутливо напал на него. Несколько минут мы боролись, потом Мишке удалась подсечка, я свалился, но увлек его за собой. Мы лежали в песке у «грибка». Мне было удивительно хорошо. Мишке, кажется, тоже. Всякое недопонимание между нами исчезло. Таня ‒ это Таня, моя Таня. А дружба ‒ это дружба.

‒ В эту субботу, ага? ‒ повернул голову Мишка.

‒ Да, я готов, ‒ сказал я.

‒ Будет круто, ‒ пообещал Мишка.

‒ Представляю, какой переполох сейчас в Крупяновке.

‒ Почему?

‒ Ну, представь, что они подслушивали. Все пропало, Мишка Скамусов выдвигается, все на оборонные рубежи!

Мишка фыркнул.

‒ Ага, обходные дороги копать.

‒ Не копать, а прокладывать.

‒ Не, лучше им Крупяновку перенести.

‒ За триста километров!

‒ Это была бы проблема, ‒ сказал задумчиво Мишка.

Я захохотал, пихая его ладонью в плечо.

‒ Миха, блин!

‒ Ну а чо? ‒ Мишка заулыбался. ‒ Знаешь, рабочая версия. Среди всех тех, что есть у меня в голове…

Он прыснул и захохотал сам.

Кончался апрель. Все цвело и пахло. Танька уехала к родственникам. Мама весь вечер пятницы помогала мне собираться.

‒ Значит, ‒ проговаривала она то ли для меня, то ли для себя, пакуя мне в рюкзак сменное белье, ‒ в воду не суйся, в лес далеко не отходи, слушайся Ивана Степановича…

‒ Кого?

Мама выпрямилась. Сдвинула брови.

‒ Ивана Степановича, вы же с ним…

‒ А, дядю Ваню! ‒ Я вовремя сообразил, о ком идет речь. ‒ Но он же не нянькой с нами идет! Он, чисто, контрольный орган.

‒ Именно, что не нянькой!

Мама закончила с бельем, добавила вязаную кофту и оглядела комнату, словно в поисках того, чем бы еще наполнить мой рюкзак.

‒ Куртку тебе положить?

Я замотал головой.

‒ Мам, я на себе.

‒ Я теплую дам.

‒ Мам, куда мне теплую? Конец апреля. Посмотри, какая теплынь! Я бы вообще в футболке одной…

‒ Я тебе дам ‒ в футболке! ‒ пригрозила мама. ‒ Возьмешь синюю, с капюшоном.

‒ Она ‒ жаркая!

‒ Потерпишь. Спички нужны?

‒ Это уже Мишкина забота, ‒ сказал я, пытаясь приподнять рюкзак за лямки.

‒ Куда? ‒ Мама хлопнула меня по тыльной стороне ладони. ‒ Рано! Ничего еще не собрано! Мишка Мишкой, а у тебя своя голова на плечах! Мишка твой тоже не Сократ. ‒ Она заходила по комнате, ныряя в ящики комода и шкафа. ‒ Все ему куда-то надо.

‒ В Крупяновку.

‒ Хоть в Москву. Значит, носки ‒ две пары, бинт, вата, йод, аспирин… Шарф. Да, я дам тебе термос, только ты с ним будь поосторожней. Гэдээровский. Разобьешь колбу, даже не возвращайся!

‒ Может тогда лучше без него? ‒ осторожно спросил я.

‒ Ты мне поговори!