Читаем Профессорятник онлайн бесплатно

Поток человеческой, не склеротической памяти предметен и осязаем. На дне каждого прожитого года всегда остается осадок-коктейль, в котором радостное неизбежно переплетается с горестным. Эти два чувства борются между собой, и исход этой борьбы зависит от каждого из нас в том смысле, что печалиться, скорбеть, хандрить без конца, по большому счету, не только грешно, но и очень вредно. Это ведет к меланхолии с самыми непредсказуемыми последствиями. Между тем жизнь дает так много пищи для шуток, улыбок, доброй иронии, что отказываться от этой пищи, по нашему убеждению, просто неразумно.

За несколько десятилетий накоплено столько ярких воспоминаний о забавных, а порой и смешных эпизодах и приключениях, фигурантами которых явились мои учителя в науке, друзья и просто встречные, что хранить их дальше в себе становится все опаснее по мере того, как с каждым годом актуализируются многим памятные стихи Беллы Ахмадулиной: «По улице моей, который год звучат шаги — мои друзья уходят...». Ушли мои учителя, к счастью, не увидевшие конвульсий академической науки и «пропедевтического канкана» российской системы образования, начинают уходить и ровесники, так и не дождавшись плодов либеральных реформ, не пережив опытов социальной вивисекции. Но с нами остаются их светлые образы, спокойное благородство, огромная эрудиция и, конечно же, умение радоваться жизни и тонкий юмор.

Незадолго до смерти Константин Паустовский писал: «Мне хочется хотя бы маленькой, но светлой памяти о себе, такой слабой, как мимолетная улыбка. Улыбнитесь же мне напоследок. Я приму эту улыбку как величайший и незаслуженный дар». Что-что, а «мимолетная улыбка» ушедшим в мир иной моим учителям и друзьям будет обеспечена — ведь многие забавные эпизоды, о которых пойдет речь в этой книге, появились с их участием.

По канонам избранного жанра это обращение к читателю, казалось бы, должно начинаться со слов, что автор, дескать, старательно «причесал» свою «исписанную мелким почерком» записную книжку, в которой долгие годы скрупулезно фиксировал байки, пересмешки и всякого рода приколы и т. д. Но чего не было, того не было — никакой записной книжки, никакого стремления к фиксации (здесь почему-то на ум приходят слова из старой песни «Звенит высокая тоска, необъяснимая словами», когда нет тоски, хоть тресни). Что же касается, выражения «профессорятник», то его этимология проста — «профессорятником» в шутку называется дом, в котором традиционно квартируют преподаватели педагогического университета им. А. И. Герцена на географической станции «Железо» в Лужском районе Ленинградской области во время студенческих практик по гидрологии, климатологии, почвоведению и т. д. В этой книге с аллегорическим понятием «профессорятник» ассоциируется все преподавательское сообщество.

И еще об одном. Любая ирония небезопасна — всегда найдется тот, кто обидится, а у иного и глаз затянется «петушиной пленкой». В этой связи лучше, конечно, ничего не писать, поскольку любой плод крючкотворства — улика, последствия которой могут оказаться не очень приятными. По этой причине наиболее деликатные моменты в книге смягчены: где-то облагозвучены глаголы и существительные, чьи-то настоящие имена скрыты литерой «N». Впрочем, от многих действующих лиц реакции, увы, дождаться уже не суждено.

Что же касаемо второй части книги — «Эссеистика», то автор с некоторой долей лукавства надеется, что мало кому понятная специфика жанра «эссе», «спишет» все его проблемы, связанные с объединением разнородных опусов, не попавших в разряд научно-аналитических.

 Автор надеется на добрую улыбку и понимание читателя.

Что же касается претензий — они будут приняты смиренно.

Автор

Одно из понтовых различий Москвы и Ленинграда советских времен состояло в том, что то заведение, где бодрящее сорокаградусное зелье продавалось в розлив, в столице таинственно шифровалось «котлетной», а вот в городе на Неве именовалось более откровенно, можно сказать, даже по-революционному — «рюмочной». (Правда, знатоки утверждают, что были, якобы, исключения, но мы — о тенденции).

Интересная деталь, по нашим наблюдениям, состояла и в том, что социальный статус бывалых завсегдатаев таких заведений, был существенно выше тех, которые имели обыкновение опохмеляться дешевым портвейном в разливных «забегаловках», где собиралась менее обеспеченная, интеллектуально изнуренная публика, а то и просто «гольтепа». Иначе говоря, та самая дешевизна и служила главным объяснением социальной стратификации поклонников Бахуса. (Кстати, постоянным посетителем подобных заведений был драматург Александр Володин, имевший свою любимую рюмочную, надежный источник информации и вдохновения).

Именно в одной из таких рюмочных — вблизи Сенной площади, в переулке Гривцова, в непосредственной близости от знаменитого здания Русского Географического общества — однажды оказалось несколько его действительных (и почетных) членов, докторов и кандидатов наук, но без автора (о чем приходится сожалеть до сих пор), чтобы просто так — без повода, по-приятельски, обсудить итоги состоявшегося Ученого совета. Такие встречи неминуемо заканчивалось остроумной говорильней, грозившей, однако, перейти в полное «ософиение» (как выражался совсем по иному поводу философ Сергей Булгаков).

Надо заметить, что рюмочные вообще не располагали ко всякого рода буйствам и оргиям, хотя бы потому, что в них полностью отсутствовали посадочные места, В этой связи встречи происходили в форме «а-ля-фуршет» (a la Jourchette), отчего более других, по причине своей инвалидности, страдал Юрий Дмитриевич Дмитревский— наш Учитель, «шеф-модератор» любой веселой компании, известный африканист, профессор, заслуженный деятель науки, участник Великой отечественной войны, etc. Для него, «сверхкомпанейского» человека, не было ничего более изнурительного, чем так называемое вращение в обществе, приемы, званые ужины, дресс-коды и всякого рода «ярмарки тщеславия», когда гости ждут метких слов, звонких фраз, чуждого ему блеска. В этом же заведении естественности и демократии было не занимать, хотя, как мы увидим далее, подстерегали и некоторые «опасности».

...Как водится, первый тост с большим удовлетворением и духоподъемным чувством был выпит за славную географическую науку и ее корифеев, второй за прекрасный пол, а далее— как водится, за ...победу «Зенита», ирригацию в Узбекистане, за то, чтобы землю отдать крестьянам, море — матросам, мужиков — бабам, etc. Через какое-то время, изнемогавший от нагрузки на единственную ногу Учитель, уже сидел прямо на урне перед входом в рюмочную и тепло обнимался с новым гостем хмельного заведения, известным в Ленинграде художником — Владимиром Селезневым, произведения которого, кстати, находятся в музеях и частных собраниях во многих странах мира, в том числе — Франции, Германии, Великобритании, США, Японии и т. д.).

И чувства, естественно, нахлынули с новой силой. С началом нового акта творчества, как водится, выпили за настоящее искусство живописи и, знамо дело, его лучших представителей (находившихся визави), затем за нерушимый союз науки и искусства, и это был последний тост, который еще могли припомнить участники сей торжественной сходки. Ну, а потом, увы, наступила полная амнезия.

Что происходило далее — сплошная детективная история, помесь кинематографа ужасов (ужастика) с реалистической драмой.

Глубокой ночью раздался телефонный звонок от Натальи Федоровны Дмитревской — жены профессора с более чем некуда печальной вестью о ...внезапной кончине дорогого Учителя в мастерской художника Селезнева на Васильевском острове. Как-то сразу опустела душа, остался один телесный чехол. Не медля, оделся и, одолжив, сколько было денег у соседа (кстати, секретаря одного из райкомов ВЛКСМ Ленинграда) на текущие расходы и достойное погребение, вызвал такси и, убитый горем, спешно отправился в мастерскую художника. По пути настоящий приступ ярости вызвал разведенный Дворцовый мост, но в то же время, получасовое бдение у его вздыбленных пролетов вернуло охлажденное здравомыслие, заставило по-новому обдумать всю прожитую жизнь и роль дорогого профессора в том, что она так круто перевернулась.

...А вот и знакомый дом художника. Поднявшись на лифте к искомой двухэтажной студии и отворив незапертую дверь, испытал настоящий шок: взору предстал живехонький и весьма бодрый Юрий Дмитриевич, вальяжно распивавший чаи в кругу энергично жестикулировавшего народного живописца, его жены Лиги Антоновны, и самой Натальи Федоровны. Они поведали, что выгрузив потерявшего форму отдискуссировавшего профессора из такси и с трудом дотащив до лифта, они уложили его почивать прямо на коврик в мастерской среди нетленных полотен, а сами отправились испить чаю. Однако спустя некоторое время Лига Антоновна зафиксировала «полное отсутствие пульса и дыхания», что и послужило основанием для экстренного вызова скорой и телефонного звонка мне — вероятно, как первому аспиранту и глубоко преданному ученику.

Но, чудо! Через какое-то время профессор оклемался, а вот дезавуировать поступившую на мой домашний телефон скорбную весть почему-то не стали. А зря, потому что после этого я сам долго не мог «оклематься».

Вот к каким последствиям иногда приводит «рюмочный союз науки и искусства».

...Говорят: научу двигают шизофреники-параноики, а искусство— алкоголики. Вопрос этот в высшей степени дискуссионен, хотя здоровая психика и, скажем, гениальность — две вещи, действительно, трудно совместимые: по-настоящему талантливое произведение — всегда сублимация душевной боли. (Разве Эдисон не пытался разговаривать по телефону с мертвецами, а Эдит Пиаф, имевшая пристрастие к наркотикам и алкоголю, с видимыми только ей гномами, притом прямо на сцене?)

Но вот описанный нами «союз науки и искусства» двигать не может ничего.

Здесь всякие дискуссии бесполезны.

Теперь уже известный читателю профессор Дмитревский имел обыкновение отдыхать в Доме творчества писателей в Комарове. Конечно, он знал толк в литературе, вел дружбу с Федором Абрамовым, тесно общался с Виктором Мануйловым (известным литературоведом, лермонтоведом), да и сам был не чужд изящной словесности (особенно по эпистолярной части). Но был, все-таки, типичным представителем высшей школы, а не писателем. И каким «макаром» он ежегодно умудрялся доставать туда путевку, оставалось тайной о «семи печатях». Впрочем, тогда никто и не зацикливался на этом вопросе.

В начале семидесятых годов (кажется, это был 1973 г.) автор — почтительный и скромный кандидат наук, навестил Учителя в Комарове, застав его на скамье перед входом в здание тепло общавшимся со своим старым знакомым, известным советским литературоведом, фольклористом, переводчиком Александром Антоновичем Морозовым— лауреатом Госпремии, автором трилогии о Ломоносове, переводчиком Гейне, Гофмана, Гриммельсхаузена (немецкий писатель XVII века, автор плутовского романа «Похождения Симплициссимуса» и др.), наконец, оригинальным толкователем проблемы барокко в литературе.

Несколько поодаль, под тенистой липой, в инвалидной коляске сидела перенесшая тяжелый инсульт сама Вера Федоровна Панова — легендарная женщина, автор популярных в советское время романов «Спутники», «Кружилиха», «Времена года» и др., трижды лауреат Сталинской премии и т. д. Что и говорить, нахождение в непосредственной близости от столь именитых людей не могло не сказываться на эмоциональном фоне человека, собиравшего тогда лишь «мелкие камешки» на берегу необъятного океана познания.

Вернемся, однако, к писателю Морозову— именно он будет в центре нашего сюжета. Успевший поработать с самим Луначарским (соратником Ленина), он был заметно старше Учителя, и это обстоятельство невольно сказывалось на манерах общения каждого из них: младший был предельно вежлив и, чего скрывать, с некоторыми элементами заискивания, старший же — назидательно-прямолинейный, с красочным использованием ненормативной лексики, что, не скрою, произвело тогда неизгладимое впечатление. Литературовед, известный писатель, лауреат, работал с самим Луначарским, и вдруг эта «трехэтажная» непечатная лексика! Но главное заключалось в том, что в считанных метрах находилась коляска Пановой, и от мысли, что писательница, будучи немощной, могла слышать ядреные монологи «ломоносов еда», как-то становилось не по себе.

Заметим: в Дмитровском постоянно жила готовность к диалогу, в то время как в Морозов — к вещанию, и это порождало у автора протестное чувство. Помнится, писатель поучал, что по качеству никакого прогресса в искусстве, связанном с философией жизни, нет и быть не может. Когда, мол, жизнь скучна, когда она требует прилежного поведения, тогда искусство просто вырождается и т. д. Такие рассуждения были для нас новы и заставляли усиленно «шевелить извилинами».

Приведем по памяти примерный ход беседы двух безмерно уважаемых мною людей, заменяя нецензурные выражения одного из них шаблоном «фить».

Д.: Антонович, вы говорите, что барокко присущи экзальтация, мистицизм и все такое, но по русской архитектуре барокко этого ведь не скажешь?

М.: Юра, ну ты младенец, фить. Да потому, фить, что барокко в России обладает, фить, национальными особенностями— как ты этого не понимаешь, фить! Это феодальнокатолическое искусство, фить, а у нас православие.

Д.: Мне кажется, что иногда понятие «барокко» неправомерно распространяется на всю художественную культуру XI⁷!! в., в том числе на литературу, разве не так?