Читаем Про Лису (Сборник) (СИ) онлайн бесплатно

Кафе «Томный енот», которого сейчас, конечно, на Монмартре уже не найдешь, на его месте давным-давно красуется… другое кафе с другим названием, называлось так не случайно. На большой, почти в полстены, вывеске красовался не в меру крупный и яркий ленивый енот, вальяжно расположившийся под деревом и задумчиво глядевший в небо.

На улице, за столиком у этой самой стены, не менее вальяжно устроившись, сидел Пианист.

Имени его теперь никто не помнит, потому и называть его незачем.

Пианист в светлом льняном костюме, оттенявшем его иссиня-черные волосы, был, вероятно, высок, поскольку колени его с трудом помещались под низким столиком. И, несомненно, слишком красив для француза. Определенно, намешано было либо итальянской, либо испанской крови.

Он курил вторую уже сигарету, стряхивал пепел в пепельницу и ужасно злился. Иногда вынимал из кармана часы, глядел на них, раздражаясь еще сильнее, а затем прятал обратно. Но странное дело — все это не мешало ему выглядеть расслабленным… и вальяжным, как томный енот на вывеске.

Когда в очередной раз он поднял взгляд от циферблата, стрелки на котором, казалось, мчались с удвоенной скоростью, то увидел перед собой, наконец, певицу, позвавшую его сюда. Не испытывая ни малейших угрызений совести за то, что опоздала и заставила его ждать, она протянула руку, затянутую длинной коричневой перчаткой, и, растягивая слова, попросила своим хорошо поставленным голосом:

— Дай мне сигарету.

В лице ее, на котором теперь лежала тень от шелковой шляпы с полями неопределенной формы, легко угадывались семейные черты, характерные для многих поколений ее аристократических предков: вытянутый к вискам разрез глаз зеленоватого оттенка и тонкий, немного вздернутый нос, который ничуть ее не портил. Упрямством она пошла в отца, а дерзостью в мать. И потому к ее весьма молодым годам имя певицы было уже слишком известно, чтобы его называть.

Он послушно вытащил из кармана пиджака пачку и протянул ей. Когда их пальцы встретились, только недовольно сказал:

— Сколько раз я тебе говорил, что голос лучше от курения не становится, Лиса?

Он звал ее Лисой почти с самого начала. Это прозвище ей подходило, как никакое другое.

Она щелкнула зажигалкой, глубоко затянулась, и лишь в том, как резко выдохнула дым, стало заметно ее раздражение.

— Боишься остаться без работы? — спросила сердито, легко откинувшись на спинку стула, отчего тень на лице стала еще гуще.

— Не боюсь, — он спрятал сигареты назад, в карман, и точно так же откинулся на спинку стула. — В самом крайнем случае стану давать уроки. Но, думаю, так далеко не зайдет. Хорошие аккомпаниаторы на дороге не валяются. Вопрос, с чем ты останешься, если голос пропадет?

Она долго не отвечала. Медленно курила и придирчиво разглядывала енота, развалившегося под нарисованным деревом. И как это она раньше не замечала его… нерадивости? Лишнего шага не сделает…

— Тебе не придется долго ждать ответа на свой вопрос, — сказала Лиса еноту. Потушила в пепельнице окурок с отпечатком яркой помады неопределенного цвета. Стянула перчатку. И помахала перед носом Пианиста длинными тонкими пальцами с дорогим маникюром. На безымянном красовался перстень с изумрудом.

Он перехватил ее ладонь и долгим задумчивым взглядом стал изучать кольцо. Изумруд был внушительным почти до неприличия. И как только перчатку натянула? На лице Пианиста ничего не дрогнуло. Напротив, кажется, он даже развеселился. Потом медленно перевернул ее ладонь, легко, совсем невесомо поцеловал кисть и отпустил.

— Все-таки крепость не выдержала осады и пала? — спросил он небрежно.

— Еще не знаю, — легко рассмеялась она и теперь сама смотрела на камень, посверкивающий в солнечных лучах. — Он говорит, что не намерен больше ждать, и требует немедленного ответа. Но ты же не можешь не понимать, что я буду последней дурой, если не воспользуюсь этой возможностью.

— Во всяком случае, с твоей стороны это будет чрезвычайно неразумно. Станешь теперь петь исключительно для услаждения слуха его титулованных друзей. И в кои-то веки сядешь за рояль — хоть ноты вспомнишь. Или он купит тебе нового аккомпаниатора?

— Какого черта ты все время прячешь сигареты? — Лиса вновь надела перчатку и, облокотившись на стол, не мигая, смотрела ему прямо в глаза. — Да, он купит мне нового аккомпаниатора, и, может, даже не одного. Да, я буду петь его многочисленным титулованным друзьям. И да, мне придется покинуть сцену.

Если бы хоть одна живая душа помогла ей понять, кому она сейчас все объясняла: Пианисту, себе или беззастенчиво подслушивающему их разговор еноту!

Он наклонился, упершись одним локтем в стол и, чуть сузив свои светлые глаза, проговорил так, будто втолковывает неразумной ученице:

— Изволь по порядку. Сигареты тебе довольно одной. Это во-первых. Во-вторых, согласись, тебе плевать на аккомпаниаторов, на его титулованных друзей и на него самого, если тебе придется оставить сцену. Иначе ты бы так долго не сомневалась. В-третьих, мысль о том, что уже завтра, если ты захочешь, тебе не придется ни от кого зависеть в этой жизни, кружит тебе голову. И перевешивает все прочие доводы. К тому же он красив. И он тебя обожает. И в-четвертых — ты обедать-то собираешься? Что тебе заказать?

Она усмехнулась. Ее всегда забавлял его менторский тон, который он порой позволял себе с ней. Подозвала официанта, попросила сбегать в табачный магазинчик. И мечтательно замурлыкала:

— Он красив, и он меня обожает. И если ты все про меня знаешь, зачем же ты спрашиваешь, что я буду?

— Хорошо, — засмеялся он. — Тогда вопрос: мы сегодня худеем, или не все так плохо? Прости, но этого я никогда не могу определить на глаз.

— Мы? — подхватила Лиса его смех. — Не думаю, что ты долго продержишься на одном латуке.

— Черт! — Пианист закрыл лицо ладонью и, подглядывая за ней из-под пальцев, проговорил: — Только не латук, дорогая. Этого ни один мужчина не выдержит, — убрал ладонь, подперев ею подбородок, и долгим уставшим взглядом стал изучать ее лицо, скрытое шляпкой. — Давай отметим твою помолвку цыпленком табака и хорошим вином? Полагаю, он не слишком одобряет твоих безродных и теперь уже почти безработных друзей?

— Ты же сам говорил, что хорошие аккомпаниаторы на дороге не валяются. А я дам тебе рекомендации, можешь не беспокоится. Позвоню некоторым знакомым… — она замолчала на мгновение и продолжила о другом: — Я бы с огромным удовольствием съела большую порцию жареного картофеля.

Подошел официант, она спешно открыла пачку и закурила. И вдруг подняла голову. Солнце осветило ее бледное лицо, высокий лоб, блестящие глаза в обрамлении густых темных ресниц. А губы ее оказались ярко-карминного цвета.

— Безродность вполне можно изменить. Среди твоих поклонниц имеются те, кто счел бы за радость поделиться своей родовитостью.

— Кто за чем гоняется, Лиса, — помрачнел Пианист и заказал все же картофель. И цыпленка. И вино.

Справедливости ради, она была совершенно права. Сколько они были знакомы? Лет пять? Зная друг о друге все, в жизни друг друга не лезли. Он наблюдал за ее романами. Она — за его. Оба забавлялись. Ни у одного не складывалось.

— Стало быть, закончились наши деньки? — спросил Пианист немного позже. Удивительное было лето. И удивительным был исход его. Странно, но конец ему теперь виделся во всем. И от этого что-то невозможное, тяжелое, мешало дышать.

— А если я попрошу его купить мне тебя?

— Глупо.

— Ну отчего же? Работы у тебя станет меньше, а жалованье возрастет, — рассмеялась она. — Неужели плохо?

Раз уж все заканчивается, то почему бы не повеселиться напоследок? И Лиса все делала сегодня сверх меры: курила, пила, забавлялась. Он смотрел на нее и понимал, зачем она курит, пьет и забавляется. Это было ужасно. Еще ужаснее — он знал, что такой ее и запомнит. Какое счастье, что будут и другие воспоминания!

— Не плохо. Глупо, — мягко ответил он.

— Ну что ж, если нет… — она резко отодвинула стул, порывисто вскочила, выдохнула: — Это к лучшему. Чтобы начать новое, нужно избавиться от старого, — и бросила уже спокойно: — Я отлучусь ненадолго.

Она ушла, и он несколько минут еще смотрел на закрывшуюся дверь в кафе. Он ужасно не любил этих душных помещений. И летом всегда оставался на улице. Собственно, летом и в квартире находиться не мог по той же причине. Если не было работы, мог днями бродить по улицам. И в голове его начинала раздаваться музыка. Он был очень хорошим аккомпаниатором и никудышным композитором. Так уж сложилось.

Сжал в руке салфетку и коротко усмехнулся. Вынул из кармана карандаш и, расправив салфетку на столе, быстро начертил нотный стан. Всего-то один припев. И все. Если она захочет, она поймет. Губы его медленно шевелились, словно бы он проговаривал текст. Глупенькой песенки, которая несколько лет была в их репертуаре. Но это была совсем не их песня.

Он влюбился в Лису с первого взгляда много лет назад, когда впервые встретил в кабаре, где работал, и куда она пришла петь. Он тогда вел странную шумную жизнь, в которой совсем не было места любви. Она же была исполнена поэзии, преданности искусству и нежной дружбы к большому человеку, который обещал сделать из нее настоящую певицу. Пожалуй, то, что настоящую певицу из нее сделал Пианист, знали только они вдвоем. Как и то, что настоящим музыкантом он стал, благодаря ей. Потом была бесконечная череда шумных романов — у обоих. Ему так и не достало смелости сказать ей… Да, он был малодушен, он был слаб в этом, единственном. Потому что она всегда была не одна. И всегда была одинока. Как и он. Все, что они позволили друг другу — вот такую дружбу, странную, болезненную. Без которой просто не могли бы выжить. И, наверное, именно из-за этого они вечно злились друг на друга.

Пианист, набросав нотные знаки на салфетке, быстро спрятал ее в сумочку Лисы. И, как ни в чем не бывало, достал сигареты и снова закурил, ожидая ее.

Ее не было долго. Когда же она, наконец, вернулась, лицо ее было спокойно, лишь глаза блестели чуть сильнее. Но это, вероятно, от солнца. Не присаживаясь к столу, Лиса достала несколько банкнот, громко щелкнула изящным замком сумочки и улыбнулась так, как всегда улыбалась публике — широко и безразлично.

— Мне пора!

— Удачи тебе, — спокойно сказал Пианист, — не кури много. Когда ты его, в конце концов, бросишь, голос уже не вернешь.

— Когда я его, в конце концов, брошу, уже ничего не вернешь, — легко отозвалась она и, махнув на прощание рукой, неторопливо двинулась вдоль тротуара, с наслаждением ловя на себе взгляды прохожих — от восторженных до осуждающих.

Он остался сидеть на месте, прекрасно осознавая, что в мире ничего не изменилось, но вместе с тем разрушено все. Он спокойно продолжал обед с ощущением того, что никогда уже ничего не будет, а происходящее — всего лишь мираж, призрак, а действительность чудовищна. Мимо бегал мальчишка с газетами и что-то оглушительно верещал. Что-то, конечно, очень важное, очень серьезное. Пианист подозвал его, взял газету и небрежно расплатился. Заголовки пестрели россыпью тревожных новостей. Из Парижа полным ходом эвакуировали детей. Попытки Даладье и Чемберлена вступить в переговоры с Гитлером закончились неудачей. Такое вот было удивительное лето, которое теперь уже почти совсем закончилось. Все закончилось.

Самое худшее — это мухи. И жара. И неуловимый смрад, витавший в воздухе. Но он был. Совершенно точно был. Как всякая тюрьма, а это была все-таки тюрьма, как ни назови, запах шталаг имел весьма своеобразный. Генерал давно научился улавливать оттенки подобных запахов. Этот был еще не самым худшим, но давящим, тяжелым, сухим, вызывавшим приступы кашля.

Он стоял, обмахиваясь платком, у окна и сосредоточенно вглядывался в дорогу. Ее было видно с пригорка, на котором стоял домик. Она тянулась за воротами далеко-далеко, а потом исчезала в лесах. Генерал поглядывал на часы, периодически одергивал форму. То снимал, то надевал на голову фуражку, пока, наконец, вдалеке не показался быстро мчавшийся по дороге автомобиль. Он точно знал, что это за автомобиль. Сам отправил его еще рано утром на аэродром за французской певицей.

Потому теперь в очередной раз водрузил на голову фуражку, спрятал платок в карман и быстро покинул домик, направляясь к воротам.

Лиса выпорхнула из автомобиля легкая, улыбающаяся, свежая. Словно и не провела несколько часов в самолете и в душном автомобиле на пыльной дороге. И вся она была солнечная — в модном платье канареечного цвета, в шляпке из настоящей итальянской соломки, из-под которой спускались вдоль спины золотые завитые локоны.

— Впервые вижу такого молодого группенфюрера! — сверкая ослепительной улыбкой, защебетала она и протянула руку. — Даже подумать не могла, что такое возможно.

С этого момента Генерал принадлежал Лисе. Полностью и безраздельно. Одна улыбка, несколько слов. Генерал шагнул к ней, взял протянутую руку, совсем не по-солдатски, очень галантно поцеловал ладошку в ажурной перчатке и сказал по-французски:

— Случается и такое. Собственно, в жизни много странностей. Рад приветствовать вас, мадемуазель. Как дорога? Устали?

— Ах, что вы! Ничуть, — смутилась она. — Я не думала о дороге. Я думала о концерте: понравится ли вам.

— О, нашли, о чем беспокоиться, — отмахнулся Генерал. — Если желаете умыться с дороги или переодеться, мой дом в вашем распоряжении. Там для вас уже приготовили комнату. Можете использовать ее как гримерную. Аккомпаниатору, правда, придется потесниться — его согласился приютить мой адъютант.

— Ему не привыкать, — рассмеялась Лиса. И те, кто знали ее давно, услышали бы в смехе раздражение. Аккомпаниаторы были постоянной ее заботой. Этот сердил одним своим присутствием и сильнее всего прочего.