Читаем Притча о встречном онлайн бесплатно

Когда у писателя Ф. родился внук и дед оказался сам-пят в двух комнатах большой и шумной коммуналки, окна на двор какой-то допотопной, коптящей, как колхозная кузня, фабрички пластмассы, он наконец отправился в райсовет. Записался на прием к председателю — а к обеду вернулся с ордером в кармане на квартиру!

В коммунальной кухне, где собрались все соседи, Ф. не поверили — пришлось пустить по рукам ордер на голубоватой, в гербовой сетке бумаге. Все было правильно: и фамилия, и дата, и печать райсовета, заверяющая небрежный, но столь могущественный крючок председательской подписи.

Все соседи завидовали Ф. Завидовали по-хорошему, не без того, чтоб и порадоваться за него, потому что человек он был хороший, тихий, хотя и прослыл в квартире неудачником в своих писательских делах. Книги Ф. шли туго, семья его по этой причине жила скудно, нередко перехватывала у соседей трешки и пятерки, которые тем не менее возвращались аккуратно.

Главное же — жила семья Ф. теснее всех жильцов в квартире.

И все же, и все же каким должен был быть разговор, какими же должны были быть слова, чтоб уйти утром жильцом коммуналки, а вернуться к обеду владельцем отдельной четырехкомнатной!..

С присущей Ф, тихостью в голосе он отвечал, что никакого особого разговора там не было и слова не сказались какие-то сверхъестественные. Вообще-то он, писатель, не мастер говорить!.. Где уж там! Ему-то и с писанием своим нелегко приходится. Не успеет написать слово — уже заминка. То ли оно? А нет ли лучше? А не обойтись без него? Где уж там говорить гладко, когда и писать гладко не научился. Изначально как бы под сомнением все слова. Не облечены полным доверием. В писательском деле это очень трудно. Эти неоднозначность и неопределенность слов! А там еще соборный дух их! Слова как люди: с кем поведутся, у того и наберутся. И текст, и контекст, и подтекст. Как говорят кандидаты. Ну эти-то все знают, все слова у них готовые! А тут слово говорит одно, намекает на другое да еще затаило смысл о третьем. Как установить единственную связь между словами? Сопротивление материалов похлестче, чем у инженеров… Скажем, предмет, вещь, дом, человек. Мало увязать смыслом — надо до души дойти, донести ее, соборную — образную — мысль! И чтоб как песня была! Из души в душу! Вот эти чашки на подносе Зои Александровны: у Гоголя они чайки на морском берегу! Чай, чашки, чайки… От древнего, надежливого — «чай» в смысле «ведь»? Чай, ведь, знай — а там замечай, случай, выручай, чаянье-отчаянье, круча и туча, свеча и парча, чара и чаща… Вот какая чечетка! Живое море языка родного, народного. Какой симфонизм толков, доверчиво-сокровенной человечности! Поистине «надежда и опора». И счастье общения, и высшее родство. А иной не сознает, не радуется! Зоя Александровна! Как бы чашка не улетела с края подноса! У Гоголя, видать, море не наше, италийское. А вот чайки — образ грусти о родине! Или — помните? — береза, наискось перебитая молнией: обломок колонны! Внешняя схожесть? Состояние души! И лонная рифма — «колонна» и «обломок»! Слух поэта, музыка прозы и поэзия прозы. Да и обломок мрамора небось из античных руин. Но береза вся нашенская, родная, вечная! Сама Россия из сердца, из боли писательской. Оживет береза, вскинется буйной кроной, пусть и перебита николаевским безвременьем… Вот что такое слово художника!.. А помните — дороги? Отчаянье мечты, предчувствие судьбы…

Все посмотрели ордер? Давайте. Мои все в расходе, еще не знают. Э-эх, дороги… В поле под дождем разбрелись, расползлись… В никуда? К бедам. Как раки! Каково? Чувствуете? Уныло, осень, сырость, время безысходно-неподвижное. Дороги в никуда? Доползут ли куда-то раки?.. Что же надо из своей человеческой жизни сделать, чтоб так писать! По тебе вроде ток пропускают, а ты живи и пиши!..

И все же, и все же, дружно перебивают соседи Ф. Есть за ним такой грех, любит потолковать о магии словесной, — не ленись только слушать. И все же — не о раках он рассказывал в райсовете? Человек получил квартиру, а он все о своих раках!.. Каким был разговор — страсть интересно!

И Ф. стал припоминать. Конечно, разговор был. Не глухонемые, чтобы мимикой да жестиками объясняться! Там, в кабинете, помнит он, стены на две трети в дубовых панелях. Никакой, впрочем, не дуб — линкруст… А часы как раз пробили половину двенадцатого. Так уютно, ненавязчиво, мелодичным, он бы даже сказал — по-женски сокровенным, голосом прозвенели — и сразу тихо! Запомни, мол, некая верховная минутка в твоей жизни. И Ф. ее запомнит!.. Не привык Ф. к общению с начальством, говорил, точно рассуждал вслух, точно проверял на слух те фразы, которые собирался написать на бумаге… О чем он все же говорил? Ах, да… О совести. Он даже спросил хозяина красивого и просторного (на четырехкомнатную квартиру потянет!) кабинета, часто ли он вспоминает о том, что советская власть от слова — совесть? Общая, из души в душу, весть! Чтоб каждому знать, как себя вести. Чтоб ведущий ведал, как и куда вести! А этот первый слог — «со» — это чудо! Он собирательный и сообщительный, советующий и совестящий! Луч души каждого на линзу общей совести! От самого солнца это «со»! Знаете ли — по-древнеегипетски — солнце и бог солнца: «ра»! Вот тебе и радость отсюда, вот тебе и работа, без которой радости не видать, отсюда, и сам разум, видать, отсюда… Разбрелись народы и языки, обособились — собрать бы все снова вместе! Не об этом ли еще, помимо всего прочего, — точно «сос»! — взывают солнечное «со» и совестливая «весть»! Смысл тут глубинный, сама душа тут живая!.. А поступить по совести народной — поступить по-советски! Это надо каждому, особенно председателю советской власти района, все это надо и каждый миг, и всю жизнь помнить… Вот, скажем, Ф. и пришел сюда не праздничные речи говорить — пришел, чтоб жизнью своей семьи, своей собственной дойти до совести… Внук по ночам орет, ходишь весь день как космонавт в невесомости. Окно открыл, дыши пластмассовым смрадом. У рабочих, он спросил, вытяжная вентиляция, у Ф. она втяжная… Сколько мы все читали о плохой жизни в смысле быта писателей прошлого! Хорошие писатели, а жилось им плохо. Так, может, доказательство от обратного: Ф. живет плохо, и, стало быть, и он — хороший писатель? Ведь суд здесь, слава богу, долгий, лишь в потомках он — окончательный… А жизнь — процесс уточнения — всего сущего в мире! — по совести: то есть по-советски!

Хозяин кабинета шевельнул бровями — как-то и впрямь не подумалось ему, что райсовет, что вообще советская власть — от слова «совесть»! Думал, от слова «совещание»… Странно даже, так думал. Дальше не копался. Мало ли у него забот! Надо же… Ох уж эти писатели! «Впрочем, не спросил, читал ли его? Хорошо… А я вот как раз читал! Неожиданно, подчас даже парадоксально, но интересно, от жизни все мыслит. Он не сказал, а я вот ему скажу! И тоже хорошо поступлю… Писателям — им позарез нужно знать, что их читают, что думают над их книгами…»

— С какого года на очереди? Состав семьи? Участник войны? Две семьи — но жить хотите вместе?

Каждый говорил, что должен был, они прекрасно понимали друг друга, но каждый оставался «в рамках своей специфики». Председатель был спокойно-уверенный в своем привычном деле. Широкое, простонародное лицо, вобравшее как бы вовнутрь и годы, и пережитое. Грузноватые плечи — тоже как бы вобравшие силу далекой юности. Комсомолец тридцатых? Что потаскали, понянчили на себе эти плечи — шпалы Турксиба? Смолистую обрешетку Магнитки? Мешки с первым колхозным зерном для красного обоза?.. Потом партиец сороковых-роковых, пэтээр на тех же плечах или бронеплита миномета? Историю вынесли эти плечи! Хоть бы каплю духовного зрения кой-кому за океаном, чтоб это почувствовать и понять… Человек из народа, часть — сама участь — народа!

Председатель задавал вопросы, Ф. отвечал, добавляя где психологическую подробность, где деталь из сложного житейского обихода. Взять его семью — это две семьи. Дочь-то без мужа… Лично его сия беда — или знамение времени? Инвалид ли он? Нет, конечно. Три ранения. Но ведь имеется в виду удостоверение инвалида войны… Работает он. Перед всеми удостоверениями литература непоблажна… Пожестче она, чем жизнь…

Председатель слушал, брал из слов Ф. нужное, кивал к делу вроде бы не относящемуся, был вежлив, не отводил лица, когда нажимал на кнопки, говорил что-то в свой многоклавишный телефон. Кто-то входил, выходил, Ф. и не заметил, кто и когда возложил перед хозяином кабинета папку с его фамилией. Председатель тут же принялся ее читать, как-то опасливо вставляя в папку свою большую седую голову, — можно было подумать, что смотрит новый детектив и не уверен, будет ли он интересным… И вдруг председатель чему-то обрадовался. Даже очки осветились. «Чему бы это? Что же там может быть веселого?» — подумал Ф.

— Ведь уже есть решение депутатской комиссии! Могли бы раньше зайти! Надо и напоминать о себе!

Очередь, конечно, но и… совесть нам не чужда? Ведь и здесь оно, как сам толковал, это соборное — «со»? Со-весть, всеобщая, согласная весть? Со-вет — согласное решение? Наконец, и она — со-ветская власть, она власть по общей совести, народная власть? Правильно он все понял? Стало быть, все в порядке? Пришел бы Ф. к ним, собрал бы людей, по душам потолковали б? А? Согласен?..

— И я кивнул, — закончил рассказ Ф. — Иначе можно бы все роботам поручить! Запад, скажем, тот обожает роботов. Люди ведь противятся, не хотят стать вещами и предметами, напоминает о себе душа. Вещь обрекает человека. И если он сильно слышит свою душу, да еще душу ближнего, — там обречен. Ничего он не добьется. Не выжить ему в бездушии… Как в безвоздушии, так сказать… В общем, я кивнул, и меня куда-то повели. Еще какие-то кнопки нажимались, но уже в общей комнате. Наконец какая-то женщина — я ее только со спины запомнил — открыла сейф и извлекла эту гербовку. Знаете ли — она ничуть не волновалась! Для нее это работа — давать людям квартиры! Что еще?.. А больше ничего. Какие-то мелочи писательские… Чья-то девичья коленка и дырочка чулка на ней — из-под легкого однотумбного столика… Машинка «Оптима», шестнадцатая модель, — она у профессиональных машинисток не котируется из-за пластмассовой оболоки. Подушечка штемпельная в вечных пятнах мастики. И, наконец, шлепок печати. Отрывистый, звучный, многозначительный — как некая пощечина моему долгому невезению, что ли!..

— И все же, и все же — четырехкомнатная!.. А знаете, вам могут дать ссуду банковскую на мебель! — перебили соседи Ф., склонного к отвлеченностям.

И о чем только человек думает! Ему надо начать укладывать вещи, поискать хорошие шторы, модную люстру, а он вспоминает чью-то девичью коленку и шлепок печати! С ума сойти с этими писателями!.. И рад-то, кажется, не ордеру, не квартире, а еще чему-то такому!

— Нет, что ни скажите, разговор был — творческим! — щелкнув на животе узкими подтяжками, как бы подвел итог один из соседей, из тех, кто привык, чтоб последнее слово было им сказано: еще бы, когда-то сосед этот был не то замдиректора, не то главбухом!..

Ф. обернулся, обвел взглядом всех соседей, остановился на сказавшем эти, странные для Ф., слова.

— Вы серьезно считаете, что — творческим?

Спотыкаясь на промерзших кочках, путаясь кирзачами в густой и жесткой траве аэродромной обочины, мы с Мовчаном наконец добираемся до полусгоревшего эсбэ…

В газете все это красиво звучит, все расписывается под орех, и про подвиг, и про героизм, и неизменно в итоге: «…и на горящем самолете произвел посадку на своем аэродроме». С газетчиков взятки гладки. А что потом?.. Вот он лежит на краю аэродрома, скоростной бомбардировщик — и скоростной, и лихой когда-то между Испанией и финской!.. Вообще-то скорая, прямо-таки мотыльковая, жизнь у самолета. Чуть разлетался, слезай с неба, устарел… А этот — разве это вообще машина? Уродливый дюралевый мертвец, над которым уже вьется воронье… Труп самолета. Не знаю, как Мовчан, мой старший механик, мне обидно: на своих самолетах дел невпроворот, а тут — подвалило… Ни самолету, ни одной его части не увидеть больше неба! Конечно, выполняй приказание, а все одно работа бессмысленная, только раздражает показухой. Хорошо приложился: бензобаки взорвало, внутренности крыла выворотило, висят обрывками жил трубки, тяги, провода, рванина дюрали глухим скрежетом огрызается ветру, левая нога шасси переломлена, ее не видать, вдавило в центроплан…

— Оцэ ото! Птаха-невдаха! — процедил сквозь зубы Мовчан.