Читаем Пристрелите бешеного пса онлайн бесплатно

В голове что‑то хрустнуло, будто песок на зубах.

Полкан оставил здоровенную замусоленную кость, которую грыз со вчерашнего дня, сел. Уши пса напряглись, стали торчком — озадаченный. Что случилось?

«П–е-с–о-к н–а з–у-б–а-х! П–р-о–т-и–в-н–о!»

Эти понятия рождались в голове медленно и тяжело, просачивались, как вода из‑под камня, шевелились, зудели, покусывали — точь–в-точь блохи.

Полкан испуганно взвизгнул, наклонив голову, ожесточенно поскреб ее задней лапой, чтобы избавиться от несуществующих насекомых.

«На зубах в самом деле хрустел песок. Кость старая и грязная. Противно!»

Это была мысль. Первая мысль. Полкан наконец понял это — и это была уже вторая мысль.

Солнце еще не выбралось из‑за дома, и возле будки было прохладно, но пес дышал так, будто несколько часов кряду то ли гнался за кем‑то, то ли удирал. Испуг, радость, смятение — десятки других чувств, которым он не знал даже названия, смешались вдруг в голове Полкана. Он попробовал встать, но лапы не держали его, и пес пополз к будке, повизгивая и дрожа всем своим крупным жилистым телом.

Панков подобрал гущу, затем захватил четырьмя пальцами кусок курицы и с наслаждением откусил нежное разваренное мясо. Покончив с мясом, с еще большим наслаждением обгрыз, обсосал все косточки, а хрустящие белые пластинки хрящиков перемолол зубами. Косточки показались такими вкусными, что когда перекладывал их со стола в собачью миску, в душе шевельнулась зависть: везет же Полкану.

Из открытого окна веяло вечерней прохладой. Александр Фомич хотел было закурить, но передумал. Баловство это, да и Минздрав предупреждает… Курил он редко — в застолье, после чарки, так как понимал вредность привычки, а жить намеревался долго.

На улице зафырчал мотор машины, за соседскими вишнями мелькнула синяя тень «жигуленка».

Панков напрягся, одеревенел.

«Сережка, гад! — заполошно подумал он. — Приехал, гад. За деньгами!»

Но машина свернула в переулок и Александр Фомич облегченно вздохнул. Уже шестой месяц, как Евдокия преставилась. Того и гляди — заявятся сыночки за наследством. Петр — тот далеко живет и работает серьезно, а Сережка рядом, всю жизнь у матери подкармливался, на машину отхватил у старой дуры. Этот заявится.

Панков подумал, что надо, не откладывая, сходить к адвокату и деликатненько выспросить, как надо себя вести, чтобы его кровные денежки не достались этим горлохватам. Медка надо принести адвокату — литровую банку. Чтобы кумекал лучше.

Оно, конечно, можно дуриком притвориться: не знаю, мол, ни о каких сбережениях вашей трижды разлюбезной матушки и «зелененьких» ее никогда и в глаза не видел. Но ведь не поверят. Сережка ушлый парень. Такой через суд да через прокурора все сыщет, все стребует.

За кружевом веток вишен за забором послышался девичий смех, ломкий молодой басок.

— Лазит здесь всякая шваль, заборы отирает, — громко и злобно сказал Александр Фомич, вглядываясь в темнеющую улицу. — А ну, Полкан, пугни их.

Пес не откликнулся на голос хозяина, даже цепью не звякнул.

Панков взял миску с костями, бросил туда хлебные корки и понес к будке. Полкан лежал, уронив на лапы голову. То ли спал, то ли отдыхал после жаркого дня.

— Разлегся, —проворчал Александр Фомич. — Размечтался. Пока ты тут дрыхнешь, ворюги все ульи перетаскают. Всем чужое добро мешает, всем оно в зависть.

Пес приоткрыл глаза, глянул на хозяина. Панкову его взгляд почему‑то не понравился. Преданности в глазах нет, а без преданности пес не пес, а нахлебник.

— Жри! — сказал Александр Фомич, тыкая миску под нос Полкану. — И служи! Исправно служи, а то шапку из тебя сделаю.

Сад засыпал. Засыпали и ульи, выстроившиеся в три ряда под яблонями. Над садом вставала полная луна. Сегодня она почему‑то тревожила, притягивала взгляд. Кажется, сто раз видел эту старую медную монету, побитую временем, знаешь, что цена ей грош — так, фонарь в небе, а глаза так и тянутся ввысь, вглубь. Холодно там, жутко! Так жутко, что хочется заскулить от тоски, завыть.

«Что значит — полгода без бабы. Уже и выть готов, — подумал Александр Фомич, присаживаясь на лавочку возле крыльца. — Одному, конечно, худо, но и тебе, Евдокия, нет прощенья».

Он оперся спиной о теплую стену дома, расстегнул на груди рубашку — пусть тело дышит, успокаивается. Луна, ее зыбкий свет, разлитый между деревьями, по–прежнему бередили душу, и Панков вдруг сообразил, что в ней тревожит и притягивает. Так по–глупому празднично и ярко светились пятаки на глазах у покойницы Евдокии, его второй и, даст бог, последней жены. Кто‑то из соседок положил, по обряду, хотя самих‑то пятаков давно в помине нет. Да не сообразила старуха или не разглядела, что монеты, как назло, новые, блестящие. Потом все недоумевали, чувствовали себя неловко, но никто так и не решился поменять или снять эти дурацкие пятаки. Он же вообще старался не подходить к покойнице близко. Вдруг она и тут хитрит, притворяется. Он подойдет, а она — цап рукой и в крик. Ловите, мол, убийцу, погубителя моего! В милицию его, в тюрьму!

Александр Фомич вздохнул, зябко поежился, хотя на улице было не холодно.

Сама Евдокия виновата. Первая про гроб вспомнила. А Судья, наверно, как раз в доме был, разговор их слушал. Слушал и решил по–своему, по справедливости. И никакая таблетка в этом случае Евдокии не помогла бы.

Панков вспомнил тот вечер. Такой же тихий и теплый, только весенний. Они как раз продали последний мед, который он откачал еще осенью, разделили барыш. И черт его дернул заглянуть в кубышку Евдокии. Он и раньше заглядывал — для порядка. Вместе живут — значит, одна семья, друг перед другом подотчетны. А что деньги делят, то у нас принцип такой — каждому по труду: Евдокия, считай, двенадцать лет свою долю получала. Заглянул, а там на три тысячи долларов меньше, чем было. А в марте старший сын Евдокии, шустряк этот — Сереженька, «Жигули» себе отхватил. Глянул он на эту арифметику — больно стало. Он все годы с пчелами пластается, вывозит их черт знает куда на медосбор, потому как в городе шиш возьмешь, живет в шалаше, жрет всухомятку, а эта старая стерва своим оболтусам за его денежки машины покупает. Он ей все тут же и выдал. Да еще кой–чего добавил. Евдокия тоже раскудахталась. Мол, мои это деньги, что захочу, то и сделаю с ними. Тебе, мол, не понять — своих детей нет, то и на моих сыновей волком смотришь. Куркуль, мол, ты, жлоб. Орет, раскраснелась, а затем дых ей перехватило — на диван возле стола присела. И говорит:

— Что ты за человек?! Все под себя гребешь. Все из кожи лезешь, надрываешься ради этих проклятых денег. Зачем они тебе? Ты что — в гроб их с собой возьмешь?!

Только сказала это, а тут ей дух и совсем перехватило. За сердце схватилась, другой рукой к упаковке с нитроглицерином тянется.

Он как раз напротив сидел, за столом. Осерчал на такие речи жены, да как‑то так, не думая, будто это Судья ему подсказал, и отодвинул лекарство.

Евдокия глаза выпучила, пальцами по скатерти скребет, комкает ее. Испугался он. Упаковку с нитроглицерином в карман и бегом к соседям — «скорую» вызывать. Вместе с доктором и зашел в дом, когда бригада приехала. А Евдокия сидит на диване, как живая, только глаза остекленели. Допрыгалась, красавица, доскакалась. Двадцать минут назад ему гроб примеряла, да вот — сама в нем оказалась.

Александр Фомич вздохнул второй раз, встал со скамеечки. Пора и в дом. Выпьет пару рюмок настойки — сам делал, с ромашкой, мятой, зверобоем, поужинает, чем бог послал, потом посмотрит футбол, а после и на покой можно.

Красный блин луны висел над головой, но уже и не пугал и не примагничивал к себе. Панков посмотрел на него с прищуром, почесался и решительно замкнул за собой дверь веранды.

«Я живой! Я все вижу и понимаю!»

Эта мысль буквально подбросила Полкана.

В саду дымилось утро. На траве и на листьях лежала сонная роса. Это позже, с птицами, когда выглянет солнце, она проснется — заиграет всеми цветами радуги, задрожит, зашевелится.

Радость переполняла пса. Он подпрыгнул, мотнул головой, рванулся вперед. И тут же упал на передние лапы. Зазвенела проволока, зазвенела цепь, ошейник больно врезался в шею.

«Ошейник! Как я его ненавижу!»

Это был враг номер один. Он и раньше его ненавидел, с первого дня, как ощутил его на шее, но неосознанно, не зная ни его названия, ни сути.

«Они посадили меня на цепь! За что?»

Обида и недоумение сначала относились ко всем людям, ко всему миру, но затем Полкан глянул на дом и вспомнил хозяев, свою недолгую жизнь. Его принесли сюда щенком. Тетка Евдокия сначала кормила молоком и манной кашей, затем стала давать понемногу вареное молотое мясо. Панков (так называли хозяев соседи, так он их и запомнил) ворчал, что дешевле поймать любого бездомного пса, чем вырастить породистого.

Полкан вспомнил — и все смешалось в голове.

Детство, когда он гонял по дому, во дворе и понятия не имел, что на свете есть ошейники и цепи. Ласковые руки тетки Евдокии. Первые натаски. Панков хотел, чтобы он был свирепым псом и верным сторожем. Со свирепостью не получилось — не тот характер оказался, а вот сторожил он всегда охотно и лаял громко. Особенно, когда пасеку вывозили куда‑нибудь в поле или в заросли акации. Случалось, хозяин бил его. А вот тетка Евдокия добрая. И пожалеет, и вкусненьким угостит.

Тут Полкан вдруг сообразил, что неспроста он так давно не видит тетки Евдокии. Что‑то случилось! Что‑то недоброе. Еще тогда, когда она спала в ящике. Пришло много людей. Тетка Евдокия так крепко спала, что ему хотелось завыть, разбудить ее. Но не решился — только жалобно повизгивал. Люди тихонько переговаривались, некоторые женщины плакали. Их слова — вот они, рядом: «Молодая еще…» — «Доконал он ее, сердешную. Куркуль проклятый». — «Еще вчера заходила к ней, а сегодня горе‑то какое, померла наша Дусенька».

Полкан будто о что‑то укололся:

«Померла… Тетка Евдокия померла. Уснула насовсем. Как тот песик, которого летом ударила машина и который лежал под нашим забором. Я лаял на него, пока хозяин куда‑то не унес черно–белое лохматое тельце. Как я раньше не сообразил: тетки Евдокии нет! Уснула. Навсегда».

Ему стало жаль хозяйку. На глаза навернулись слезы.

— Полкаша, Полкаша, иди сюда!

Пес услышал из‑за забора знакомые голоса и мгновенно забыл о своих скорбных мыслях. Это Женя и Димка, его самые лучшие друзья.

Близнецы сидели на досках, сложенных у забора, и Полкан, загремев цепью, вскочил, стал на задние лапы, обцеловал братьев.

— Ой, щекотно, —засмеялся Женя, которого пес лизнул дважды. — На тебе хлебушка. И котлетку на. Это Димка не съел — сегодня его очередь.

Полкан мгновенно проглотил угощение. Есть захотелось еще больше — хозяин вечером принес пару косточек, но таких обглоданных, что и собака побрезгует.

— Голодный, — вздохнул Дима. — Если бы он у нас жил.

— Я видел: Хмырь его бьет, —заявил Женя. —Раз даже ногой пинал.

— Нас и мама защитит, и папа, и милиционер. А Полкана никто, — сказал Дима.

Близнецы немного погрустили. В школу их не взяли, полгода не хватает, собаки у них своей нет, гулять одних дальше переулка, в котором живут, не отпускают.

Дима, такой же как брат белоголовый и голубоглазый, задумался.

— Слушай, сколько у нас в копилке денег? Ну, тех, что мы на велосипед собираем.

— Не знаю, — ответил Женя. — А что?

Дима улыбается своей придумке, заговорщицки шепчет, будто их кто‑нибудь здесь, возле летней кухни, может услышать:

— Давай купим Полкана. Я знаю: Хмырь жадный, он деньги любит.

Пес снова становится на задние лапы. Опершись передними о забор, тычет лохматую голову братьям, и четыре детские руки сразу вплетаются в его густую шерсть.

— Не–а, — вздыхает Женя. — Такая собака стоит дорого.

— Ну сколько? — пристает Дима.

— Откуда я знаю. Может, миллион. А может все десять.

Полкан повизгивает, облизывает горячим языком руки

близнецов — благодарит.

— Он умный, он все понимает, — говорит Дима. — Видишь, обрадовался, что мы хотим его купить.

В это время отворилась дверь веранды, и на крыльцо вышел хозяин Полкана. На свои шестьдесят два года Панков был подтянут и свеж лицом. Седые волосы коротко острижены, на плечах легкая клетчатая рубашка. Александр Фомич любил и неизменно носил только такие рубашки — в крупную клетку, красных или синих тонов.

Возле будки Полкана росла молодая груша «бере Александр». Когда‑то купил ее саженец из куража, из‑за названия, тезка, мол. Но сорт оказался исключительно хороший — груши крупные, сочные, с легкой кислинкой .Дерево родило исправно, но это весной заморозок побил цвет, и плодов завязалось немного. Панков даже пересчитал их. У соседей сад почище, чем у него, но эти сволочные близнецы так и смотрят, как бы обнести дерево. Пса специально подкармливают.

— Ко мне, Полкан! — сдержанно, но с угрозой в голосе позвал он. И добавил, обращаясь к насторожившимся Диме и Жене: — Брысь отсюда, шпана! Будете через забор заглядывать — уши оборву!

«Какой он злой, — подумал Полкан, разглядывая хозяина. — Бросается на людей, будто… пес».

Александр Фомич взглянул на часы: без пяти четырнадцать. Он приоткрыл дверь, заглянул в магазин. Катя, отпуская какого‑то мужичка, крикнула:

— Закрыто! Не видите, что перерыв?

Затем подняла голову, кивнула, узнав Панкова: подожди, мол.

Александр Фомич обошел «Продтовары», присел на ящик возле служебного входа.

Вскоре вышла Катя. Глянула на теплое сентябрьское солнце, потянулась — белый халат рельефно обозначил прелести продавщицы.

Панков крякнул, усмехнулся:

— Правду люди говорят: в сорок пять баба ягодка опять. Зашла бы как‑нибудь в гости, Катерина, а? Медком бы угостил.

— И ты туда же, старый, — отмахнулась продавщица. — Знаю я твой медок — из моего сахара.

— Я не о том, — обиделся Панков за «старого».

— И я не о том, —улыбнулась Катерина. —А коль вам, Александр Фомич, моего медка всерьез захотелось, то и приглашайте серьезно. На ужин с музыкой. И десять баксов за слова ласковые.

— Десять баксов? — опешил Панков.

— А ты как, старый, думал? — озлилась вдруг Катерина. — Со студента могу поцелуями взять. А ты, Фомич, человек особый. Мне, чтобы лишнюю десятку иметь, надо целую неделю крутиться. Как проклятой. А ты уже, небось, сидит!» на деньгах.

— Угу, — согласился Панков. — И унитаз у меня из золота.

— Ладно. Мне еще пообедать надо, — заявила Катерина. — Тебе мешок или два?

— Два не унесу, — Александр Фомич достал заранее приготовленный «сникерс», положил в карман халата продавщицы. — Ох, и баба ты, Катерина. Зверь–баба.

Продавщица вновь улыбнулась, будто и не сердилась только что, открыла дверь подсобки.

Панков расплатился, захватил со штабеля мешок с сахаром, легко забросил на спину.

— Думай, Катя, думай, — бросил на ходу.

— Взаимно, Фомич, взаимно.

Панков шел тротуаром, твердо печатая шаг и прислушиваясь к своему организму. Нормально. И сердце не бухает, и дыхание ровное. А на спине все‑таки полцентнера. Он мельком вспомнил, как года три назад к ним на несколько дней заехала племянница Евдокии с мужем. Молодой парень, бугай здоровый, а взяли они тогда у Катерины по мешку, так он еле допер. Идет — мокрый весь, качает его, водит из стороны в сторону. А он хоть и старый, как Катерина говорит, а ничего.