Читаем Принц из космоса онлайн бесплатно

ПРИНЦ ИЗ КОСМОСА

Твой бархатный плащ, Ночь,

твой голос прозрачный, Небо,

твоих губ синие поцелуи

и твое сердце – где-то

спрятаны или умерли не-

задолго до наступления Лета.

Также, как листья осенние

трупами после зимы

появляются из-под Снега,

твои вечные Символы

обнажены, но это -

не выглядит как победа.

1.

В большом городе, на тихой улице, в одном из зданий с осыпавшейся штукатуркой, в обычной квартире, в комнате со стенами, полом и потолком не первой свежести, у окна с видом на эту улицу, Я, сущность твоя, думаю о тебе, Вселенная… О времени думаю и обстоятельствах, смотрю на часы. Мысли мои падают на пол, как стеклянные шарики, мои мысли капают на паркет, портят его поверхность там, где упали.

Когда-то я думал, что это изменит мир. Когда мир не изменился, я стал думать, что это изменит меня. Но это не изменило ни мир, ни меня. Тогда я встал и прошел в ванную, а затем на кухню, открыв краны с горячей водой. Жидкость бледного цвета, шипя и клубясь паром, рванулась из металлических трубок наружу. И я подумал, если бы такой эффект производило вскрытие вен, я бы не удержался от этого шоу.

По пути обратно в комнату я думал о людях, идущих по улице, курящих "беломор", "болгарию" или "салем". О людях, курящих "стрелу", "столичные" или "кэмэл". По коридору я шел не долго, и, оказавшись в комнате, закурил. Пуская дым, я уже ни о чем не думал, кроме как о том, что, погасив сигарету, усну. Но когда докурил, сон не пришел, и я так и остался ни с чем.

2.

Я сижу в кресле перед окном, слушая дождь и троллейбусы. Слушая трамваи и автобусы будних дней. Думая о своем доме, как о больничной палате. Иногда думая в этой тюремной больнице о возможном и невозможном спасении. О выздоровлении или о смерти. Прекрасно понимая, кто болен. Зная, что болен мир за окном. Слушая радио сальных суток, нескончаемую по утрам передачу о жизни дворников, детей и старушек внутренних двориков разноэтажных строений. Малометражных отвесных стен убогих пещер двух, трех и более комнатных коммуналок. Вечерним шумом своим напоминающих птичьи гнезда где-нибудь в скалах на побережье северного океана. Птичий базар, высотой с дом, снабженный трубами, антеннами и проводами кабельного телевидения.

Отвернувшись от окна, снова возвращаюсь в вертикальное положение, и, как во сне, делаю четыре шага вперед, шаг направо, пять шагов прямо. Выключив воду и электричество в ванной, воду на кухне, закрыв форточки, ставлю чайник. Вернувшись в комнату, ложусь на кровать и смотрю в потолок. Не пытаясь разобрать, бодрствую или сплю, как-то автоматически возвращаюсь на кухню. Теряя равновесие, протягиваю руку. Прислоняюсь спиной к стене. Чайник кипит. Механически курю, как в полудреме, пью чай, – словно не я, словно кто-то другой. Думаю уже ни о чем. Впустую. И вдруг вспоминаю, – завтра ты должна позвонить…

3.

Странно ли то, что порой некоторые вещи мы совершаем, как дистанционно управляемые механизмы. Просто командуешь из ниоткуда, или издалека, а тело твое само выключает газ, разливает чай. Или даже вообще не командуешь. И даже не наблюдаешь. И, кажется иногда тогда, что жизнь наша протекает сразу в нескольких измерениях.

Думаю об этом уже на границе спасительного забвения или сна, и это настраивает меня на прием более сложно организованных колебаний. Пробуждая способность предвидеть будущее или существующие объекты, скрытые непрозрачной вуалью пространства. И это внутреннее зрение, рождающееся на грани сна – нечто не менее реальное, чем естественная потребность мозга распознавать предметы на осязаемом расстоянии. В сущности, – это и есть один из основных факторов, возвышающий человечество над остальными формами жизни. Наш развитый мозг – третий глаз, с помощью которого каждый может проникнуть внутрь другого субъекта, не нарушая границ, не подвергаясь опасности быть замеченным.

Если посмотреть на мир под этим углом, местность, где мы обитаем, будь это даже и город, кристаллизуется на дне стакана нашей микровселенной. Если внимательно посмотреть, правильно настроив зрение, улицы превратятся в каньоны, фонарные столбы закачаются под дуновением неощутимого кожей ветра – в точке времени, где живем. Коралловые ветви деревьев заскребутся в прямоугольные окна каменных батискафов. Наполненная электричеством этого понимания, нервная система ржавеющих проводов и отработавших микросхем оживет.

Если правильно посмотреть, небо всегда черно. Относительно светло становится только ночью. Ночь же – всего лишь отсутствие опалово-голубого плаща Принца из космоса, брата человека-Луны, внебрачного сына стареющего мироздания. На дне его – города – искусственные острова, иллюзии, снящиеся многосерийные фильмы…

4.

Весь вечер по телевизору показывают футбол. Всю ночь по телевизору крутят блеф-клуб. За окном то моросит мелкий дождь, то валится дождь со снегом. Немногие окна светятся за рубежом мокрых рам, бросая крестообразные отблески на асфальт в лужах. Музыка субботнего ненастья голосит откуда-то из почти уже чердачных окон соседнего дома. Под аркой слева алкогольная мафия торгует вином. Но сыро и холодно под дождем, и это сильнее, чем то сухо и все равно холодно по возвращении.

Кутаясь в плед, сижу у окна, как у зеркала, всматриваясь в спящие глаза в глубине двора. Кутаясь в плед, измерив в который раз комнату, в этот раз босиком, падаю в распахнутые объятия серых от сумрака одеял и простыней постели. Выключив свет, мысленно оставшись наедине с городом, – делаюсь его двойником. Без сожалений расставшись с воспоминаниями о теле, оставляю позади и его биологический сон. Разве только наблюдая за ним из-за окна, с высоты птичьего полета, краем глаза следя за распростертой и медленно дышащей своей проекцией на иллюзию комнаты. Трёхсот шестидесяти градусным зрением в полную силу питая себя угасающим тепловым излучением остывающих стен и асфальта.

И утро – уже ни что иное, как время начала дня, старт отсчета до вечера, когда ты должна позвонить.

5.

Ты должна позвонить, но рано, и ты еще спишь. Или уже проснулась, но глаза не открыты. О чем ты думаешь в этот час, и что делают мысли в пока не расчесанной голове? Когда губы еще не накрашены, ресницы не подведены, – думаешь ли, ты о городе, похожем на рифовый архипелаг или на остров вулканического происхождения. Осколок земли, затерянный среди запорошенных белым полей с защитными полосами кораллов-деревьев вдоль окаменелостей рек?

Бывают такие дни, когда влажность, достигнув за ночь двухсот процентов, навешивает толстые корки инея на ветви. Солнце светит откуда-то сбоку розовым, и длинные тени падают на хрустящий снег. Солнце заглядывает прямо в окна, разрешая увидеть свое лицо еще неодетым и недоверчивым жителям города, поднятым в воскресное утро с постели неожиданным светом, привыкшим к туману, мокрому снегу, к чему угодно, только не к этому.

Чайник на кухне кипит. Я пью чай и думаю о тех днях, когда мысли мои не падали на пол стеклянными шариками, коснувшись паркета, не делались водорослями, чахлыми растениями глубин северного океана, проткнутых скальными образованиями измененного подсознания. Инстинкта, мутировавшего под воздействием сейсмических сил реальностей, изрытого бесконечным числом пещер, где люди-рыбы прячутся по ночам от человека-Луны, разговаривая друг с другом стеклянными голосами, не подозревая о том, как выглядят со стороны.

Когда ты просыпаешься, потягиваясь в постели, невольно вспоминается все, прожитое в темноте. И часто эти странные грезы смешиваются с другими похожими, – снившимися в другие дни. Иногда эти дремы повторяются только в начале или только в конце, – тогда мне начинает казаться, что это я гуляю с тобой ночами по тоже городу, где улицы-сновидения мягкими лентами ведут нас, но каждый раз другими путями. И если еще не настало утро, выкуриваешь сигарету и засыпаешь опять.

6.

Иногда мне представляется этот мир таким мегаполисом, в центре которого иду я, а со стороны следит за моими перемещениями человек-Луна, всегда оказываясь на достаточном расстоянии, – но иногда размахивая рукой в знак приветствия. В других же случаях мне кажется, что он – это я, и тогда я вижу себя с высоты птичьего полета, но в окружении совсем незнакомых построек.

И только проснувшись, – понимаю, что это не город, на одной из улиц которого живу я. Утром я не могу назвать проспекты и площади, недавно виденные мной, теми, знакомыми именами. В снах чаще все называется именами людей, более или менее близких мне или понятных. В снах все перекрестки и тупики называются именами, редко имеющими вообще какое-либо отношение к городу.

Когда я просыпаюсь, мне снятся дожди. Когда я вновь засыпаю, я вижу сон, где лето длится несколько зим, и дорога, по которой иду, упирается в стену с местами осыпавшейся голубой штукатуркой. И каждый раз перед тем, как проснуться, слой за слоем штукатурка отваливается под дождем. И тогда я прихожу в себя и вижу все ту же сцену, и думаю, что это – куб моей жизни. Если извлечь корень, стены станут прозрачнее и синее. Когда я просыпаюсь, то понимаю, что это вода на кухне и в ванной, ее шум, это ее бесконтрольное поведение.

Когда на улице солнце вечером, проникая сквозь стекла жидкими стрелами, вонзается в лужи на клетчатом линолеуме кухонного пола, огненные зайчики скачут по стенам. Лето пришло и ушло. Зима прошла и пришла. Осень и весна ожидают напротив друг друга и шлют телеграммы одна беспокойней другой. Лужи на полу не высохнут до утра.

Солнце спрячется за домами. Зайчики сделаются электрическими. Черные пятна вспыхнут перед глазами, – там, где сверкающие лучи на закате выжгли сетчатку. Но вскоре за окнами опять посветлеет. Взойдет луна. Ее руки станут шарить по крышам, залечивая то, что наделало солнце. И когда я протяну им свои, наши физические и нефизические образования соединятся в прогулке под звездами, каждая из которых в морозном воздухе замерла…

Когда я просыпаюсь, – засчитываю этот сон за информацию из вчера.

7.

Но за окном уже утро. И уже нет дождя. Сквозь рваные облака видно небо. Выныривая из-за углов зданий, ветер ударяет в лица прохожих. Первые грузовики, легковые машины, трамваи, автобусы и троллейбусы. Первые металлические жуки и электрические пчелы.

Слышно, как где-то включается радио. Слышно, как этажом ниже свистит чайник и хлопает форточка, как лает во дворе чья-то собака, как голуби поскрипывают на чердаке. Я просыпаюсь, ворочаюсь с боку на бок, курю, вновь засыпаю. Бреду в полудреме сквозь перегородки из комнаты в комнату, где за окнами – то снег, то град, то слякоть со снегом, то солнце и хлопают форточки, лают собаки, чайники свистят, и включается радио. Квартиры одна за другой наплывают на образ моего организма, наплывают то из зарождающегося дня, то из темноты пересекающихся под прямыми углами улиц города моих снов.

Снова курю и снова проваливаюсь в одну из этих отмороженных грез уже надоевшей зимы. Путаюсь в воспоминаниях, пытаясь разобраться внутри этого механизма, напоминающего мотоцикл на мокром шоссе без тормозов. Еще одно мгновение, тянущееся бесконечно, и вот, – сначала колено касается черной ленты асфальта, затем плечи и голова. Темно. Чувствую, как капли падают на паркет. Вижу город. Слышу сердца.

8.

И эти шаги все тише. И улицы – с каждым разом мрачнее. И улицы моего подсознания – с каждым разом все глуше. Перевернутые эмки, догнивающие станки. Окна, заклеенные бумажной лентой крест на крест. Полуразрушенные дома, затянутые паутиною чердаки. Я – Луна, и гуляю по крышам. Над обледеневшим асфальтом по обледеневшим крышам.

Мы видим за окнами призрачный свет, видим худых людей, театрально заваривающих чай, курящих папиросы, спорящих из-за хлеба, ссорящихся из-за женщин. Спорящих и ссорящихся внутри моего сознания. Воздух города насыщен запахами их речей, их чувств, страха и испражнений. Генетическая память стен. Историческая память сообщества. Этим запахом насквозь пропитан пиджак моих легких, – когда меня выворачивают на изнанку их естественное пренебрежение и неосознанная забота.

Лифт, парадная, телефон, ключ в замке, дверной звонок, пар из котелка с носиком. Черно-белые перспективы, черно-белые потолки. Фотография милой, фотография безответной любви к этой жизни. В ванной, выключая воду, на кухне, заворачивая краны, прикасаясь случайно к горячему металлу блестящей нержавеющей сталью струи, изогнутой буквой настоящего всему имени, – думаю о безответной любви к этому городу.

Поворачиваюсь, делая два шага вперед, шаг влево, снова два прямо и десять направо, шумно проламывая вектором направления двери, минуя лестницы без помощи лифта, – падаю на ступени первого этажа, – успев крикнуть, и этим продлив свое существование на мгновение за окончание сна, – окончательно просыпаюсь.

9.

Дождь за окнами тихо шипит по крышам. Дождь на кухне громко стучит по грязной посуде. Дождь в ванной не слышен из-за шума воды на кухне и за окном. Я открываю глаза и вспоминаю, – солнце за рубежом рам сменилось дождем.

Медленно поднимаю веки. Пальцы сжимаются в кулаки. Пасмурная плетень ветром подгоняемых облаков. Видно только бледное пятно в небе, и очень трудно дышать. Солнца не существует. В такие недели не понимаешь, как выглядит твое отражение. Когда атмосферное давление достигает очередного пониженного значения, – уже не помнишь, зачем надо ждать завтрашнего дня. Мягкие стены и мягкие зеркала. В такие дни вряд ли покажется, что мир однажды изменится, или изменишься ты. Просто ждешь еще ветра, еще ждешь вечера, но уже по инерции, – предполагая, что это случится, – вечер-то завершился позавчера – естественный и неоспоримый, как аргумент не в пользу звонка, не в пользу заклеивания конверта.

Наверно, это и есть ответ на единственно важный вопрос, нет или да. Жизнь есть жизнь, Вселенная же есть Вселенная. И не искусство есть жизнь, и не Вселенная есть искусство. Это всего лишь три точки, и, может быть, любовь – три пересекающиеся прямые.

Ветер дует за окнами с каждым разом слышнее. Все тише и отдаленнее становятся бессильные крики автобусов и трамваев. Заторможено расхаживая по комнате, вяло повторяя номер своего этажа, номер квартиры, номер на пропитанной никотином бумаге отрывного календаря, – неожиданно убеждаюсь в наконец наступившем конце недели. Закрываю глаза, чувствую, – зима кончилась, весна наступила вчера.

Влажный воздух втекает в комнату через форточку. Трудно решиться и сделать правильным выражение лица. Зима кончилась, но еще только вчера.

10.