Читаем Приключения Шуры онлайн бесплатно

Спасибо неизвестному работнику милиции! При выписке паспорта, он, глянув на документы, увидел в короткоостриженной девушке, с задорным остреньким носиком и чуть оттопыренными ушами, — мальчишку. Метрики были потёртыми, и паспортист старательно вывел на гербовой бумаге вместо «Александра» — «Александр», вместо «Ивановна» — «Иванович».

Так на свете нежданно-негаданно появился парень Шурка Белых.

Путанице помогла и ветрянка. Из-за неё детский дом долгое время был на карантине, выпуск воспитанников задержался. Усталая заведующая оформляла всех наспех и не заметила описки. По этой же причине она не возражала, когда Шура Белых попросила отпустить её в Свердловск к бабушке, чтобы там самой распорядиться своею судьбой.

В лыжном костюме, с рюкзаком, не Александра, а Александр едет в просторном вагоне электрички. Мелькнул зелёный светофор: «Путь открыт!» Шура прильнула к окну. «Путь открыт, путь открыт!» Сквозь редкие сосны синеет огромное полотнище Верх-Исетского пруда. От электростанции на холме вброд шагают по воде те же ажурные мачты высоковольтной линии. Куда они идут?

Слева дышит завод. Издали его трубы кажутся маленькими. Вечернее солнце золотит железные цехи, слепяще вспыхивает в стёклах, словно огни электросварки. Вокруг, на холмах, — просторные прямые улицы Свердловска. Всюду громоздятся новые дома, а среди старых, как аисты на гнёздах, возвышаются башенные краны.

Шура волновалась. И не потому, что никогда не бывала в Свердловске. Нет! Она приехала начать новую, самостоятельную жизнь. Да и не только самостоятельную, но и сложную: ведь она теперь — парень.

Шура всегда жалела, что не родилась мальчишкой. Сколько раз, откладывая в сторону книгу о моряках, о пограничниках, о танкистах, она мечтательно закрывала глаза, представляла себя в жарких схватках с врагами, представляла не иначе, как парнем. Она увлекалась книгами о войне. Она старалась ни в чём не уступать мальчишкам — ни в лыжах, ни в плавании, ни в лазанье по деревьям — и если ввязывалась в мальчишеские драки, то часто выходила победительницей.

Промелькнули станционные постройки, склады, платформы. Отстал спешащий по соседним путям паровоз. Электричка остановилась. Пассажиры двинулись к дверям.

Лихо закинув на плечо рюкзак, Шура легко спрыгнула с вагонной подножки и направилась к литой чугунной калитке с табличкой: «Выход в город».

Мастер ремесленного училища, опытный кузнец Василий Васильевич Завьялов, толстеющий, лысый, шевелил мохнатыми, сердито заломленными бровями, знакомился со своими воспитанниками.

Ребята, всего лишь накануне надевшие форменные брюки и гимнастёрки с широкими поясами, сидели за столами в небольшой светлой комнате.

Настроение у Василия Васильевича скверное. Ломит ревматические ноги. В непогоду сидеть бы и сидеть на месте, но он терпеть не может занятий в классе: считает, что теорией ученик должен увлечься только тогда, когда практика заставит его обратиться к книгам, искать ответы на возникшие вопросы. Сиди вот рассказывай о специальности кузнеца, вместо того, чтобы сразу, у молота, показать, что к чему, и испытать, кто на что способен.

Двинув бровями, Василий Васильевич окинул мальчиков колючим взглядом и сухо спросил:

— Все знают, что такое кузнец? Кто бывал на заводе?

— Я.

Поднялся круглолицый румяный парень, нос шильцем, вьющиеся тёмные пряди падают на высокий лоб.

— Кто — «я»? «Я» — последняя буква в алфавите, — заметил мастер.

— Александр Белых!

Василий Васильевич откинулся на стул, держа в вытянутой руке список группы кузнецов с анкетными сведениями, нашёл эту фамилию. «Родился в войну, пришёл из детдома», — быстро рассудил он и подобрел. Он не любил избалованных сынков, ребята с трудной судьбой всегда вызывали у него симпатию. Но сразу Василий Васильевич никогда не показывал её: это непедагогично.

— Белых? Уральская фамилия… Из рабочих?.. Но в кузнецах тебе трудно будет: волосики пижонские под молот попадут — виться перестанут.

— Сегодня же, Василий Васильевич, остригусь под машинку, наголо.

Мастер не ожидал такого результата и насторожился. Излишней покорности, готовности угодить он не доверял.

— Так уж и наголо?

— Остригусь, — твёрдо повторил парень.

— Ладно. Обрежь покороче, и только. Я безволосых не люблю: сам лысый… А как же ты на заводе-то бывал?

— С экскурсией на станкостроительный ходил. В детдоме.

— И кузнечный цех видел?

— Да. Там паровые молоты и пневматические. И пресс, давлением на сколько-то сот тонн — не помню…

— Ишь ты… — неопределённо произнёс Василий Васильевич. — Ну, садись… Профессия кузнеца, товарищи, сложная и ответственная. Кузнец должен… Впрочем, давайте сначала познакомимся… Та-ак… Ну, по порядку: Афанасьев Андрей — это кто?

Вскочил высокий, тонкий юноша. Туго перетянутый в поясе, он стройно выпрямился, вскинул белокурую голову и ответил:

— Здесь.

— Сын военного? — спросил Василий Васильевич.

— Да, отец — капитан запаса. Сейчас работает на заводе.

— Ну, хорошо. Садись. А сосед?

Нехотя и неуклюже встал пухлый, толстогубый парнишка. Поморгал сонными глазами, словно вспоминая свою, фамилию:

— Шмаков.

Василий Васильевич отыскал его в списке:

— Как зовут?

— Витька.

— Ваньки, Митьки да Витьки на барахолке отираются, — сказал мастер недовольным тоном.

— Ну, Виталий.

— То-то же! Именно, Виталий. Садись… А кто это тут по списку?.. — Василий Васильевич дальнозорко щурился, отводил список подальше от глаз, но никак не мог разобрать. — Кап… Кап… Кап…

Все засмеялись. Сидящий впереди Шуры широкоплечий здоровяк заёрзал. Шея покраснела, он покрутил головой, опустил её и пробубнил:

— Мабуть, Капля?

— Встань, встань, — шёпотом подсказала Шура.

— А что вставать? Меня не выкликали.

По рядам снова пробежал смешок. Василий Васильевич шевельнул бровями, посмотрел с укором и покладисто сказал:

— Хорошая фамилия — Капля. Я ее первой и запомню. Звать-то как? Николай? Микола, значит? Ну-ка, покажись. Богатырь. Вот это кузнец!.. Садись… Многие думают, что теперь, когда в цехах пневматические молоты да манипуляторы, кузнец только кнопки нажимает? Нет! Сила у кузнеца все равно должна быть. Спортом, я надеюсь, все занимаетесь?

Ребята оживились. Умел Василий Васильевич завоёвывать сердца.

По рядам, со стола на стол передавали большой расчерченный лист бумаги. Попал он и к Шуре. Это был запрос комсомольского бюро. В графах просили, назвав свою фамилию, проставить, каким спортом увлекаешься, в какой кружок хочешь записаться, где живёшь.

Шура написала: «лыжи», «драматический», «у бабушки». Потом подумала и вставила слово: «пока».

С бабушкой Ольгой Михайловной получилось не совсем так, как Шура предполагала. Старуха плохо знала всех внуков, не помнила имён детей у своих сынов и дочерей, которых судьба разбросала по свету. Она только переспросила: «Сын Ивана Александровича, что ли?» И разрешила остаться жить. Но спать Шуре пришлось на сундуке, потому что Ольга Михайловна, окончательно выйдя на пенсию, пустила к себе на уплотнение приятельницу, такую же одинокую старуху. В маленькой комнате некуда поставить ещё одну кровать.

Как-то ночью Ольга Михайловна подошла к постели на сундуке, поправила одеяло, поцеловала Шуру в голову, остриженную наголо, и вздохнула:

— А ведь у Ивана-то ровно дочка была? Внучку бы мне в дом, чтобы по хозяйству помогала, за порядком следила. Завтра поищу в старых письмах. Сдаётся, что Натальина дочка нынче тоже должна детский дом окончить; напишу-ка ей — пусть приезжает.

Ольга Михайловна чувствовала, что путала: Наталья, умершая в войну, и была женой сына Ивана. Но из самолюбия она не стала распространяться об этом. А сильные руки нежно обвили её шею, и тихий голос заверил:

— Я, бабушка, ещё лучше любой девчонки всё смогу. Вот увидишь!..

В воскресенье, встав пораньше, начали уборку. Шура выколотила ковёр, вытерла всюду пыль, помыла полы. Старые бабушкины письма оказались на нижней полке этажерки, Шура незаметно сунула их в мусор. Когда, надев фуражку, она побежала к мусорному ящику, в подъезде на лестнице встретился Андрей Афанасьев.

— Здорово, Сашка. А я к тебе… Чего это ты девчачьими делами занимаешься?

— Здравствуй. А разве все дела разделяются на девчачьи и мальчишечьи?

Андрей криво усмехнулся и не ответил.

— Помоги-ка! — Шура вручила ему ведро и вернулась в квартиру за половиком, чтобы вытряхнуть пыль.

Андрей покраснел. Но напористость товарища была столь стремительной, что возражать невозможно. Они пошли через весь двор за шлакоблочные сараи. У свалки Андрей сразу поставил ведро:

— Я пришёл к тебе… Пойдём лучше к нам: сегодня у нас пельмени завели, а по телевизору — фильм интересный.

— Будем дружить? Давай! Я согласен, — сказала Шура, схватила руку Андрея и пожала, сколько было силы. — У меня к тебе, как к другу, просьба. Ты способен хранить тайну?

Андрей сразу воодушевился и даже не обратил внимания, как ему подали концы половика и как они с Шурой отлично выхлопали пыль.

— Какую тайну?

Шура одинакового роста с ним, одинакова в плечах. Чтобы смерить парня оценивающим взглядом, она отступила на шаг, сунула руки в карманы брюк:

— Даёшь честное слово?

— Честное слово! Клянусь!

Шура вытащила из мусора пачку бабушкиных писем:

— На. Спрячь скорее!.. Подожди меня во дворе, я — сейчас. — И помчалась отнести ведро.

Бабушкина сожительница, Марья Даниловна, толстая, румяная старушка с маленькими, как у мышонка; глазками, заканчивала в эту минуту прочувствованную речь. Она соболезновала Ольге Михайловне, что появился внук, а не внучка. С мальчишками, дескать, забот больше: они с хулиганами связываются и под дурное влияние попадают, а потом и за девушками начинают ухаживать.

Тут она выглянула в окно и увидела, как внук Ольги Михайловны передаёт товарищу какой-то свёрток. Увидела, но ничего не сказала, а только потом придирчиво спросила вернувшуюся Шуру:

— Что там за мальчик? Где ты с ним познакомился?

— Это мой друг, Андрей Афанасьев. Мы в одной группе.

Шура заметила, вернее почувствовала, недружелюбие и подозрительность Марии Даниловны. Старуха внимательно осматривала её с головы до ног и проводила до дверей, когда Шура, надев шинель и поправив перед зеркалом фуражку, попрощалась, сказала, что идёт до вечера к Андрею.

Шура не была мнительной. Но волнения последних дней изрядно напрягли незакалённые нервы. Каждым шагом Шура старалась подчеркнуть, что она парень. Поэтому она попросилась в группу кузнецов, не штамповщиц, не токарей. Поэтому остриглась под машинку, хотя Василий Васильевич и заметил, что не любит безволосых.

Андрей ждал Шуру у подъезда.

— Что это за письма? — спросил он.

— Очень важные. Ты их спрячь куда-нибудь в надёжное место до поры до времени, чтоб никто не знал.

— Ладно. У меня на чердаке — тайник…

Они отправились в другой конец заводского района, шагая быстро, как очень занятые люди.

Стояли последние хорошие деньки. Промытое дождями небо по-осеннему нежное, прозрачное. Чёрный асфальт под ногами влажно лоснился и пестрел медной обрезью осыпавшихся листьев. Впереди тихо погромыхивал завод. Будущие кузнецы ещё не ходили в цехи и поэтому каждый раз смотрели с почтительностью на большие решётчатые ворота, на бетонные громады за ними, с километровыми окнами.

Завод, завод! Станешь ли ты родным и близким? Как семья и дом? Как школа и верные друзья? Определишь ли ты судьбу навек? Доставишь разочарования, горечь бесплодных поисков по жизни? Или принесёшь счастье полюбившейся работы, которая увлечёт, зажжёт, чтобы всю жизнь гореть и вдохновляться?

— Как попал в ремесленное? По желанию? — спросил Андрей.

— Конечно! У нас почти все из детского дома пошли в ремесленные. А ты?

— Я случайно, — признался Андрей. — Нахватал двоек, остался на второй год. А отец у меня строгий: сказал — и точка.

Им повстречалась стайка девушек из двадцать третьего ремесленного училища. Те, видно, возвращались из кино, шумно обсуждали картину, смеялись. Шура обернулась, провожая их взглядом. Шинели на фигурках сидели очень ладно. Позавидовала.

— Это портнихи. Терпеть не могу девчонок, — скривился Андрей, перехватив Шурин взгляд. — Я и в кузнецы записался только потому, что группа мужская. Хорошо бы пойти на токаря или фрезеровщика: станки куда интереснее… Вообще мне в ремесленном не очень нравится. Всё только по команде, организованно. И общественной работой нагрузят по самые уши. Вчера комсорг училища агитировал вступать в бригаду помощи милиции. Ты записался?

— Сразу! — молодцевато ответила Шура. — У нас там крепкие ребята подобрались. Завтра собрание бригады. Записывайся — вместе будем…

Но Андрей не ответил. Он искоса посмотрел на товарища. Шурино лицо раскраснелось — то ли от смущения под пристальным взглядом, то ли от быстрой ходьбы на свежем воздухе.

Маленькая колонна группы кузнецов вышла на просторную площадь перед заводом. Василий Васильевич любил во всем порядок и не разрешал ходить табуном. Навстречу спешили рабочие, многие были в шинелях ремесленников.

— Наши, — с гордостью и чуть завистливо сказала Шура. — Выпускники.

— Откуда ты знаешь? — полюбопытствовал Андрей.

— По шинелям. У нас новые, а у них уже выцвели… — Она взглянула на заводские часы и добавила: — Смена окончилась. Жаль, опоздали.

— Чего жаль? — спросил Андрей.

— Пересменку посмотреть интересно.

Андрей промолчал. Он еще не знал значения многих рабочих слов. Шура и Андрей шагали рядом. После памятного воскресенья они всегда старались быть вместе. Что связало их? Стопка запрятанных на чердаке писем? Тайна, заключенная в них? Пожалуй, нет! Ни Шура, ни Андрей не смогли бы объяснить своих чувств. Пока они называли их коротким, но большим словом — дружба. Стараясь ступать в ногу со всеми, Андрей предложил:

— Сашок, давай споем нашу, кузнецкую!

Шура сразу подняла голову повыше и негромко запела:

И все дружно подхватили:

С песней шагалось легко и радостно. Пусть все знают, кто это идет. Здравствуй, заводище!.. Здравствуй, кузнечный цех! Здравствуйте, кузнецы!

Слово «кузнец» в старину означало «мастер по металлу», говорил Василий Васильевич. Он знал все. Он рассказал, что в древности кузнецы были одновременно и литейщиками, а сама ковка была известна еще четыре тысячи лет до нашей эры: люди ковали метеоритное железо. «Метеориты и тогда падали негусто…» Он показывал картинки с образцами работ старинных русских кузнецов: оружие, украшенное орнаментами из насечки и просечки и выпуклыми розетками.

Старик, хотя и не любил классных занятий, но увлекся. Он целый час объяснял, как в тринадцатом веке выковали шлем князя Ярослава из одного куска железа, а в восемнадцатом — решетку Летнего сада в нынешнем Ленинграде. Это шедевры кузнечного искусства.