Читаем Предзимье. Осень+зима онлайн бесплатно

Пело, плясало в воздухе веретено, наматывая на себя золотую тонкую нить — ни единого узелка на ней не было, гладкая ниточка, ладная. Тянуло веретено ниточку не из лохматого пучка шерсти, не из омытого водами да очищенного от кострицы льна, тянуло веретено ниточку из живого тела, из человеческой души.

Молчал лес. Не пели птицы. Затихли, попрятались звери, не вмешиваясь в человеческие игры. Только вороны, нахохлившись, сидели на ветвях в ожидании развязки. Снег падал тихо, наметая сугробы у ног девушки в длинном обрядовом сарафане и долгорукавке. Венец, щедро расшитый речным жемчугом, искрился инеем в лунном свете, длинную темно-русую косу укутала снежная фата, лед наползал с очелья, бриллиантами из слез сияя на щеках.

Нарастал мороз, трещали сосны, дул, усиливаясь, мертвый ветер. Громко каркнул ворон — ждать осталось недолго.

Было жарко, несмотря на снег на белых, словно мраморных руках. Жар рос изнутри и улетал прочь золотой ниточкой. Привязанная в забытом языческом ритуале к высокой, сизой после холодов ели, девушка уже не помнила ничего, в голове больной галкой билась, стучала в виски, рвалась на волю только одна мысль: «Надо сказать, что ей тепло. Когда спросят, надо сказать, что ей тепло»… Иначе не выжить.

Откуда-то издалека донесся неприятный звук полицейской сирены. Яркие синие огоньки «люстры» заметались среди деревьев — тут до губернского тракта всего несколько метров было. Хлопнула дверца. Затрещал снег — когда морозы, он скрипит особенно противно и громко.

— Вроде, туточки, вашбродь. Датчик зашкаливает просто!

Заскользил по черным стволам деревьев белый, неприятный свет электрического фонаря, ища её. Только она позвать уже не могла — попыталась открыть рот, да только алые, как рябиновые ягоды, капли крови из лопнувших губ упали на снег, и все. Даже хрипа не было.

— Вязев, что там? «Подснежник»? — донеслось с дороги.

Свет уперся прямо в лицо, а она даже закрыть глаза не могла. Веретено упало в сугроб. Сияние нити погасло, прячась от ненужного, жадного взгляда.

— «Снегурка», вашбродь, — пробурчал городовой в болотного цвета шинели, наклоняясь к девушке и ножом разрезая заиндевевшие веревки.

— Тепло ли тебе, девица? — словно в насмешку спросил он, быстро стаскивая с себя шинель, чтобы закутать смертельно-белую снегурочку.

— Хрень! — все так и доносилось от дороги. «Вашбродь» носиться по сугробам ради какой-то «Снегурки» не собирался.

— Так точно, вашбродь!

Её подняли на руки и понесли прочь. Последнее, что она помнила: раскрылась серебряная завеса между Явью и Навью, и оттуда повеяло летом, костром и умирающей после покоса травой. Хотя скорее всего это были галлюцинации умирающего мозга.

Легкий убаюкивающий шум маглева, несущегося по защитным подземным тоннелям, резко поменялся — стал подозрительно тихим, отчего Тая тут же вынырнула из сна, выпрямляясь на жесткой деревянной лавке вагона третьего класса. Магмод, на чьем плече она, оказывается, удобно пристроилась, только скосил на неё удивленный взгляд голубых, совсем не звериных глаз и тут же отвернулся в сторону.

Тая сонно прищурилась, пытаясь понять, где она. За окном нескончаемой зеленой лентой проносилась тайга, ярко освещенная косыми солнечными лучами, скользящими по-над верхушками сосен с редкими золотыми пятнами березовых колок. Алые кляксы рябин были еще большей редкостью. Только далекая гладь широкой реки не смазывалась в пятно на дикой скорости, с которой маглев врывался в наступающие сумерки. Поезд «Санкт-Петербург — Владивосток» несся прямиком в закат. Уральские горы остались далеко позади. Еще часа три и до Байкала доберутся, а ночью маглев увидит океан.

— Простите, мне так неудобно — взяла и уснула на вашем плече, — Тая улыбнулась парню-магмоду, застрявшему в переходной форме: тело уже человеческое, а голова оставалась звериной. Конкретно у этого парня — волчьей. Иногда так бывало с модификантами, тут только посочувствовать оставалось. Ошибка склейки генов, отвечающих за оборот: возможно, низкий уровень выработки медиаторов, отвечающих за перестройку тканей, или развившаяся резистентность, или блокировка магканалов — причин для этого было много. Лечили это только в Змеегорске.

Парень, одетый в джинсы, футболку и спортивную кофту, повернулся к Тае и лишь тихонько рыкнул, мол, все в порядке, снова отворачиваясь к окну. Граница между звериной и человеческой формой проходила у парня по ключицам, а то и ниже — дальше ворот белой футболки скрывал серую, уже готовящуюся к зиме шерсть. Парню не повезло — звериная модификация задела голосовые складки, так что говорить он не мог. Почему у него не было речевого синтезатора, Тая не знала. Может, он как раз на протезирование в магтехград Змеегорск и ехал? Туда же, куда и она добира… Ладно, зачем лгать самой себе, туда она совсем не стремилась. Тая вырвалась из Змеегорска десять лет назад и возвращаться не собиралась, но жизнь распорядилась иначе.

Откровенно похолодало — отопление в вагоне включать не спешили, а прижиматься обратно к горячему, как печка, боку магмода было неприлично. Тая натянула поверх тонкой футболки куртку и огляделась. Салон третьего класса, которым она добиралась домой, жил, дышал, болтал, лузгал семечки, пел многоголосьем из наушников телефонов-походников на всех языках мира, спал, храпел и смотрел короткие выпуски новостей по стереовизору, подвешенному в середине плотно забитого людьми вагона, и только возле Таи и магмода была пустота — никто не спешил садиться рядом с ними на лавки. Магмодов боялись. До сих пор. Прошло двадцать лет с момента изобретения магмодификаций, восемь лет с их отчаянного внедрения и четыре года после Второй Великой или Первой маготехнической войны, в которой победили как раз благодаря магмодам, а их до сих пор боялись и сторонились.

На переполненной лавке наискосок, на самом краю, пристроилась женщина с младенцем в перевязи. Тот то и дело куксился, выплевывая соску и отказываясь засыпать, приводя свою мать в отчаяние. Соседи женщины с младенцем уже были на грани: еще восемь часов выслушивать писк и плач — это пытке подобно. Девочка постарше, лет семи, стояла рядом с матерью, печально поглядывая на пустые места возле Таи и магмода, но садиться не решалась.

Тая сама её позвала и, раз уж лазила в рюкзак за курткой, достала пакет с пирожками, вкусно пахнущими свежей сдобой и маслом, на котором жарились. Она, сажая девочку на пустую лавку перед собой, вручила ей ягодный пирожок. Вслед за девочкой на лавку перебралась и её мать, часто и заполошно извиняясь. Младенец то и дело заходился плачем, похожим на кошачье мяуканье — насколько он устал.

Пирожком, только уже с осердием, был одарен и магмод, который принял его с явным скепсисом — ему он был на один укус. Тая, словно это был Метелица, уверенный, что она не умеет готовить, проворчала:

— Свежие. В пирожковой заказывала. — Не она заказывала — Кошкин привез аккурат к отправлению маглева, еще и присвистнул тогда, увидев в какой вагон Тая взяла билет.

Магмод выразительно склонил голову в жесте благодарности и тут же проглотил пирожок, кажется, даже не прожевывая. Сама Тая есть пирожки не стала. Она голодной не была — когда она нервничала, аппетит напрочь отбивало.

Тая достала из кармана куртки простой походник и посмотрела время на экране. До прибытия в Змеегорск оставалось чуть больше получаса. Маглев плавно снижал скорость, влетая в предместья Александродара. Вдалеке уже были видны высотки делового центра и дворцы, и все это без купольной защиты — даже не верилось, что где-то остались такие города. Хотя вся Сибирь такая — почти не тронутая войной. Маглев пересек широкую ленту Оби, и замер у перрона. Еще один медленный рывок, и… Змеегорск.

Младенец упорно отказывался засыпать, он то и дело выгибался в перевязи и громко, натужно, краснея, орал. Его мать нервно покачивалась всем телом и напевала колыбельные, одну за другой. Вагон уже роптал — многие ехали до Иркутска и Владивостока, мечтая выспаться.

— …не ложися на краю, придет серенький волчок… — звучало убаюкивающе, но не для младенца. Тая почувствовала, как легкий магимпульс соскользнул откуда-то сбоку, и младенец наконец-то заснул, продолжая вздрагивать даже во сне.

— …и укусит за бочок! — наверное, это вырвалось из женщины от неожиданности. Волчок должен был только ухватить за бочок.

Тая отвернулась, пряча улыбку, а вот женщина осеклась и побелела. Вагон затих, поглядывая на магмода. Тот делал вид, что спит, прислонившись к холодному окну. Как же, спит — ухо нервно дергалось. И магимпульс, усыпивший малыша, явно он сформировал.

Девочка дернула мать за рукав и в неожиданной тишине спросила, косясь на магмода:

— А почему выродок укусит за бочок?

«Выродок» красноречиво-обиженно дернул ухом, но глаза не открыл. Поезд двинулся дальше. Тае стало жаль парня, который из-за поломки в генной модификации не мог даже говорить, защищая себя.

— Ты слышала, кто разносит сны детям? — спросила она у девочки. Та замотала головой, глазенки её заблестели от удивления.

— Нет.

— Тебе не рассказывали?

Тая заметила, как покраснела её мать. Сказки она, значит, не рассказывала, зато о выродках успела поведать девочке. Тая заставила себя улыбаться — Павел Кошкин всегда настаивал: «Тая, улыбайся и молчи! Умнее будешь казаться!» Вот она и улыбалась.

За окном воцарились долгие осенние сиреневые сумерки.

— Сны разносит Дрема. У него два зонтика: черный, без снов, и яркий, оранжевый с красивыми сказками и снами. — Если честно, Тая точно не помнила сказку и откровенно придумывала на ходу. Может, это вообще две разных сказки. — Так вот… До недавнего времени он вполне справлялся со своими обязанностями по разносу снов, но в последнее время детей стало так много, что он стал зашиваться.

Магмод удивленно всхрапнул — Тая сама поняла, что её заносит из сказки куда-то в канцелярит и еще дальше, но ничего поделать не могла. Она не сказочница, да и с детьми почти не общалась.

— И тогда Дреме пришли на помощь волчки-магмоды. Сама понимаешь, война, в которой магмоды нас защищали, закончилась, а служить им где-то надо. Они как ОТК проверяют детей и ставят на плохих свое клеймо-укус. К таким детям хорошие сны больше не приходят. Поняла?

Девочка лишь кивнула, а потом спросила:

— А что такое о те ка?

— Отдел техни…Техносонного контроля, — выкрутилась Тая. — Магмоды — ОТК Дремы, никогда не называй их выродками, а то останешься без снов.

Магмод скосил на Таю глаз, удивленный своей миссией в этом мире. Тая от щедрот своей буйной фантазии добавила:

— А если ты спишь не на краю, то волчки делают пометку в своих записях, и к тебе будут приходит самые лучшие сны. Взрослых это тоже касается.

Магмод лениво зевнул и всем продемонстрировал свою пасть, полную острых зубов. Вагон замолчал, впечатленный фантазией Таи, хотя скорее все же зубной формулой магмода.

Маглев на перегоне Александродар-Змеегорск скорость почти не набирал — ехал лениво, как обычный поезд. Вот и Тае бы снизить обороты, но злость и обида на обывателей, таких как вот эта простая, замотанная жизнью женщина с двумя детьми, никуда не уходила. Наверняка же её муж тоже воевал, может даже, кто-то из магмодов его прикрывал, а она… «Выродок!» Шилов, их мозгоправ госпитальный, собирающий после боев мозги магмодов в единое целое, говорил, что это дикое желание защитить, а точнее встрять в любой спор с неизменным желанием победить, произрастает из-за острого, нелеченного чувства собственной неполноценности. «И с этим, — любил он добавлять, — еще работать и работать надо, Таюшка!»

Тая достала из-под лавки свой рюкзак и поставила его себе на колени. Вдалеке уже показались огни Змеегорска, щедро рассыпанные по окрестным холмам. Надо же, ведь читала, что городок разросся, а не верилось… Тая встала и направилась на выход. Что толку стыдить эту женщину. Тут весь вагон таких вот. Зря Тая сорвалась с Дремой. Только обида так просто не проходила. Из магмодов и волкодлаков формировалась гвардия, элита императорских войск, а они их выродками называют! Зла не хватало. Сперва веками бесились, уничтожая нечисть, потом опомнились, что вместе с нечистью пропадала способность к магии. Война заставила ускорить разработки по генной инженерии магмодов, а они их выродками за ошибки ученых называют. Так… Как там Павел говорит? Дышим, улыбаемся и машем! Ей нельзя злиться. Тая шагнула в тамбур — маглев, оставив позади мелкую по осени речку Змеевку, вплывал на перрон.

Город за те десять лет, которые Тая его не видела, сильно раздался и вширь, и вверх — раскинулся с холма на холм, еще и обзавелся высотками, упирающимися в небо. Отродясь тут выше трех этажей ничего не строили. Однако, что война и статус магтехграда сделали — приманили деньги и аристократические рода.

И все же город за десять лет ни капли не изменился. Он по-прежнему жадно звал Таю, обещая силу, и пытался удержать в своих объятьях, уверяя, что нигде ей не будет лучше, чем тут. Как бы не так! Она знала, что за пределами города огромный мир, и этот мир, даже искореженный войной, ей нравился больше, чем местное затхлое, какое-то мертвое великолепие.

Тая расправила поникшие было плечи и выпорхнула на пустой перрон. Следом из вагонов первого и второго класса повалил народ — кто в чиновничьих шинелях, кто в военных мундирах, кто скромно в собольих, еще не по сезону одетых шубках. Суета, толкотня, вой сирен на правительственных автомобилях, выехавших прямо к маглеву, злое тяфканье сигналов на машинах с родовыми гербами. Через неделю в городе юбилей — десять лет магтехграду, и публики из Санкт-Петербурга принесло много: сюда сама императрица должна пожаловать на празднества — перерезать ленточку на открытии новых корпусов Российского императорского научно-исследовательского института маготехнологий имени Потемкина. Из вагонов третьего класса, кроме Таи и ОТК Дремы никто не вышел. ОТК огляделся и быстро ввинтился в толпу, исчезая среди людей. Тая же в компании дежурного по станции жандарма, слегка ошалевшего от кутерьмы, осталась ждать, пока схлынет прочь эта людская пена — ей надо мысли в кучу собрать и злость угомонить: клялась же себе, что не вернется сюда ни за что.

Быстро темнело, словно тьма ждала её и стремилась показать себя во всей красе. В домах загорались огоньки в окнах. Возвращение в Змеегорск, как удар под дых. Знакомый с детства смолистый воздух. Ряд домов, которые ты помнишь до последней трещинки. Люди. Знакомые. Они скользят по тебе чужим взглядом, не узнавая, а ты их помнишь. Просто они остались тут, а ты уехала, посмела вырасти и вернулась.

Вот как можно бояться города, скучать по нему до одури, до повторяющихся снов, где ты счастлива, и при этом ненавидеть город. «Это какая-то патология, Асюша.» — сказал бы Кошкин. Она никогда и не говорила ему, что нормальная.