Читаем Предварительное дознание онлайн бесплатно

2037. 14 апреля.

Берлин, Аксель Шпрингер штрассе 65. Издательство Аксель Шпрингер СЕ

Я никогда не любил идти на компромиссы. Сложно менять своё решение, быть терпимым или отказываться от принципов, когда твёрдо уверен в своей правоте. Но и конфликтным человеком назвать меня сложно. Однако наш главный всегда доводил меня до колик и, хотя считается, что кричать на своего непосредственного начальника плохая примета, в этот раз мы снова поругались и устроили скандал на весь шестой этаж.

Берн Курце, главный редактор Ди Вельт, в который уже раз дал мне материал абсолютно несоответствующий моему профилю. Я социолог, пишу о политике и неравенстве в обществе, изучаю психологию человеческого поведения и общения, увлекаюсь физиогномикой и наукой о невербальном общении. Но Берн считает, что я недостаточно экспрессивен для подобных вещей, в моих работах нет эмоций, и мне стоит искать что-то более жёсткое. Потому он дал мне тему про убийство и отправил в отдел расследований. Всучил папку с фотографиями мёртвых тел и бумагу, написанную рукой самого прокурора Маркуса Вермена. Удобно, когда твой любовник из прокуратуры.

Мне и прежде приходилось работать с отделом расследований. Но в прошлый раз это был гражданский иск от группы омег, уволенных с завода БМВ. Мужчины утверждали, что гендер не должен мешать им трудиться на промышленном производстве. Я был с ними согласен, а вот гендиректора БМВ и их миллионы евро – нет. Впрочем, несколько крупных исков в других странах от более активных и лучше поддерживаемых организаций по правам человека смогли заставить правительства внести в законы новые поправки. Теперь спрашивать о половой принадлежности при приёме на работу было запрещено. Не могу сказать, что я был сильно рад этому. Ведь ребята, о которых была статья, так и не смогли вернуться на свои прежние места.

Накричавшись на Берна и высказав своё недовольство новым заданием, я покинул кабинет начальника, с ужасом представляя, как на ближайшие несколько месяцев застряну в отделе расследований. Бумага от Вермена, в которой значилось, что предъявитель сего документа – лицо, привлечённое прокуратурой для производства дознания[1], давала мне возможность влезть в самое пекло и познакомиться с делом изнутри.

Пока на метро добирался до отделения Крипо[2] в Шарлоттенбурге, успел просмотреть материалы. Дело не из приятных и действительно могло меня заинтересовать – за последний месяц было найдено три одинаково убитых мужчины. Все жертвы были задушены во время полового акта, и анализ крови показал, что все трое были омегами и находились в периоде половой охоты.

На проходной мне пришлось долго объясняться и трясти бумажкой, которую отказывались принять. Пока дежурный не позвонил, наконец, Вермену и Курце и не подтвердил моё право тут находиться. Получив временный пропуск и информацию о полицейских, которые вели это дело, я уже спокойнее направился искать своих будущих врагов. В том, что детективы будут мне не рады, сомнений не было. Одно только слово «журналист» у большинства полицейских вызывает нервные конвульсии и спазмы желудка. В какой-то мере их можно понять. Только Ди Вельт не жёлтая бульварная газетёнка, мы не публикуем грязные непроверенные сплетни и не запугиваем население глупыми домыслами. Своей работой и профессией я мог бы гордиться, если б не бесконечная череда «но».

«Детектив Альберт Конн» – гласила надпись на двери. Я несколько раз постучал и, так и не дождавшись ответа, вошёл. Помещение было просторным, с широкими окнами и высокими потолками. На небольшом диване, заткнув уши наушниками, сидел мужчина лет сорока и листал газету. Откашлявшись, стараясь привлечь внимание, я подошёл ближе, но он меня не заметил.

– Вы к кому? – громкий голос за спиной заставил меня резко обернуться.

Моё красноречие и уверенность в себе как ветром сдуло. Ненавижу, когда меня пугают или подкрадываются со спины, поэтому молча уставился на второго детектива со стаканчиками кофе в руках.

– Эдвард Мюллер, – представился я, переборов внутреннее напряжение – подошедший обладал сильным ярким запахом, заставляющим чувствовать меня низшим звеном пищевой цепи. Стараясь не принюхиваться, протянул для рукопожатия руку.

Мужчина критично осмотрел меня, изучил мой бейдж, и его губы искривились в презрительной усмешке. Очевидно, он был не рад, но я ничем не мог ему помочь, так как сам оказался тут не по своей воле.

– Сайман Сабовский, сержант, – представился и он, наконец, пожимая мою уже опустившуюся ладонь.

Сержант был одного со мной роста, но немного шире в плечах. Лицо миловидное, с большими выразительными глазами, придающими его внешности наивность. Гладко выбритый узкий подбородок и большие мясистые губы, короткие и грубые брови, нос с небольшой горбинкой и чуть вздёрнутым кончиком – все это говорило об эгоцентризме, упрямстве, вздорном характере и властности. Волосы светлые, с неровно выстриженной чёлкой и выбритым затылком, такие же светло-серые глаза, но в целом внешность приятная, привлекательная.

– Альфа, – добавил он, подтвердив моё первое впечатление. Звучало как бахвальство, словно он гордился тем, что не отказался от своего мужского начала и конца. Типично для подобных людей. Потому я и не любил говорить о гендере.

– Альберт Конн, – представился второй, отрываясь от чтения и вынимая из ушей наушники. – Старший сержант.

Хорошо, что сержант, а не альфа. Альберт был ниже Саймана на полголовы, сухощавый, с узкими плечами. На лице глубокие морщины, хотя яркие глаза и тёмные волосы уверяли в том, что он не стар. Скулы узкие, нос прямой и острый, глаза узкие, края скошены чуть вверх. Я определил его как человека упрямого, прямолинейного и целеустремлённого.

Мужчины сели каждый за свой стол.

Сайман окинул меня небрежным взглядом и спрятался за монитором компьютера, Альберт немного полистал бумаги, а потом, словно вспомнив о постороннем, вежливо предложил мне сесть. Стоило отнестись ко всему происходящему как к дополнительному оплачиваемому отпуску: делать всё равно ничего не позволят, любой попытке вести своё расследование помешают, а присутствовать в редакции, пока не будет готов материал, мне следовало лишь по собственной инициативе. К тому же, чем чаще и дольше я буду прохлаждаться в Крипо, тем меньше вероятность, что Берн меня заживо сожрёт и, выплюнув, снова отправит в участок.

От нечего делать я открыл свою папку, покрутил фотографии и прочитал скомканный отчёт медэксперта.

– Если желаете, господин журналист, – подал голос Сайман, – можем съездить в морг и взглянуть на последнее тело.

Смотреть на трупы не было никакого желания, но и сидеть в душном помещении, когда на улице весна – грех. Сомнений не было – Сайман позвал меня лишь за компанию, потому что одному туда ехать просто скучно, но я всё равно с воодушевлением согласился и даже поблагодарил, когда он пригласил меня в свой автомобиль. Впрочем, решение присоединиться к нему было не из лучших: под горячим весенним солнцем машина прогрелась, и в салоне стояло настоящее пекло. Мы оба скинули свои пиджаки и закатали рукава рубашек. Руки у Саймана покрывала густая растительность, которой он, очевидно, гордился не меньше, чем своим статусом альфы. У меня на руках волосы были не густые, но достаточно заметные, и всё же я постарался сделать вид, что не замечаю, как он кичится своими тестостероновыми признаками.

В полицейском морге долго смотрели на мою временную карту, снова несколько раз проверили допуск, и лишь потом пропустили в морозильник. Всё это время Сайман намеренно делал вид, что пришёл не со мной, и помогать даже не пытался. Решил проигнорировать этот негативный невербальный посыл, но, когда мы подошли к нужному кабинету, он захлопнул двери у меня перед носом. Это было похоже уже на ребячество, я раздражённо пнул дверь ногой и с грохотом ввалился в прозекторскую.

Врач обернулся на моё появление и недовольно поморщился, Сайман же с победной усмешкой окатил ледяным взглядом. Отлично – теперь можно отвечать ему тем же. Мне не хотелось ссориться, но спускать такое отношение к себе я не собирался.

Патологоанатом в нескольких словах объяснил нам, где что находится, выдал сержанту бумаги и отошёл в сторону.

Трупов я не боюсь, видел их на своём веку немало. Особенно после первого всплеска эпидемии, когда тела устилали улицы. Но смотреть на мертвеца всё равно желания не было. Я вытащил ящик с его вещами, внимательно осмотрел их и приложенные полицейские фото с места преступления. Из одежды были тёмно-синие зауженные штаны, светлая рубашка с широкими манжетами и коротким жабо. Жертва, похоже, была модником или, как и многие омеги, поддавалась общественному мнению и старательно показывала свою трансгендерность в одежде и манерах. Ещё раз взглянув на фото, я понял, что этого мужика раньше не видел.

– Четвёртая жертва?

– Ага! – Сайман выглядел довольным, словно сам их убил.

К чему такая радость, я не понимал. Детектив внимательно рассматривал следы на теле трупа. Но, наверняка, как и у предыдущих трёх ничего там не найдёт. Убийца действовал осторожно и не оставлял улик.

В заднем кармане брюк жертвы обнаружилась визитка клуба КатцАуге, название было знакомо и быстро нашлось в моих записях. Три предыдущие жертвы вышли из этого клуба и пропали. Наверное, Сайман уже в курсе, но я всё равно показал ему визитку.

– Мы были там, раз пять уже – всё без толку. В этом клубе собираются омеги в период течки, ищут себе пару и уходят с ней. Никаких имён, никаких контактов. Было бы проще, если бы они были проститутами, а так они приличные люди, просто встретившиеся не с тем человеком.

Я удивлённо задержал на нём взгляд, мне показалось странным, что в голосе не было презрения, когда Сайман говорил о жертвах. Впрочем, скорее всего первое впечатление мною было чересчур драматизировано. Люди – загадочные тёмные лошадки, вернее, чёрно-белые зебры с плохими и хорошими качествами, и однотонность в наше прогрессивное время информационной распущенности крайне редка.

– Я тоже съезжу, взгляну.

– Езжай, – махнул он рукой, – только не советую цеплять там парней, их никто не проверяет, можно наткнуться на вора или какого-нибудь больного ублюдка.

Я просто кивнул. Наверно, так и было относительно этого клуба. И всё же не хотелось бы слышать подобное о течных омегах.

Течные омеги – звучит так, словно это отдельный особый вид. Несомненно, многие так и думают. В действительности всех выживших и прошедших лечение можно назвать отдельным видом. То, что сделали с нами учёные, с одной стороны спасло нашу цивилизацию, а с другой – уничтожило. Мы больше не люди, в том понимании этого слова, в каком создал нас бог или эволюция. Мы нечто иное, сотворённое генными инженерами и их спасительными сыворотками.

В двадцать восьмом вакцинация в Германии стала обязательной. Вводили вакцину всем, даже младенцам. К двадцать девятому, по уверению учёных, в нашей стране не осталось ни одного не вакцинированного, а значит – ни одного человека. Кроме того, гуманитарная помощь: добровольцы и машины с медикаментами были высланы международными организациями во все уголки Евросоюза. В тот момент практически никто не сопротивлялся, потому что о последствиях говорили слишком мало, и точной информации просто не существовало.

До сих пор идут споры, что послужило причиной катастрофы. Некоторые уверяют, что мутация пошла от транссексуалов, которые в огромном количестве кололи себе гормоны. Кто-то винит геев, их всегда было удобно винить во всём. Но, так или иначе, в начале двадцатых годов женщины стали вымирать. Именно вымирать, а не болеть и чахнуть. Лекарства не было, а болезнь распространялась с критической скоростью. Через шесть лет учёные заявили, что заражение происходит от контактов с мужчинами. Большинство женских монастырей и общин не пострадали от болезни, и люди пытались надумать причину.

Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Сейчас более или менее установлено, что зараза оказалась в воздухе, и заражены были все, а значит, отец не виноват в её смерти. Но тогда я и моя старшая сестра Марго ненавидели его, винили в изменах и на фоне человеческой катастрофы пытались пережить свою собственную, когда мать погибла, а отец стал врагом номер один.

Мы набрасывались на него, обвиняя во всём, а он сторонился нас, приходил, понурив голову, и уходил до того, как мы отправлялись в школу. С сестрой нам было проще – мы жили друг другом, поддерживали во всём, делились сокровенным, вместе боялись и ненавидели. Когда весь мир рушился, рассыпался за нашими окнами, меня волновало лишь позавтракала ли Марго, поглажено ли её платье и не пропустила ли она автобус до школы. Она была старше меня на два года, но ухаживал и заботился о ней я. У нас никого не было кроме друг друга, и эта замкнутость помогла Марго достигнуть совершеннолетия. Но не спасла её от всего остального человечества.

В восемнадцать у неё было много мальчиков, но она обещала мне, что не будет рисковать. Тогда все считали, что болезнь передаётся только половым путём. Марго уверяла, что с ней ничего не случится, секс ей не интересен, и она ещё слишком молода. Она смеялась, глядя с беспокойством на вручаемые мною презервативы и слушая нотации о безопасном сексе. В силу своего подросткового возраста, я много об этом знал и думал, но Марго была наивной девчонкой или хотела такой казаться. Я ей верил, идеализировал её, и даже сейчас вспоминаю об этой единственной любимой женщине с горьким сожалением и тоской.

У Марго появился постоянный парень, и они часто сидели в нашей гостиной, смеялись, пили пиво. Мне этот парень не нравился, но я старательно пытался вписаться в их весёлую компанию – хотелось проводить время с сестрой и её взрослыми друзьями, чтобы самому притворяться взрослым. Когда Марго заболела, я пытался придушить придурка, которого счёл в этом виновным. Забрался в его дом ночью и накинулся на спящего.

Хотелось его убить, хотя он кричал, что никогда не делал этого без презервативов. Наверно, не врал, но тогда я бы ни за что не поверил. К счастью, его отец проснулся и оттащил меня от уже потерявшего сознание сына. Мне пришлось провести ту ночь в полицейском участке, а Марго в реанимации. В комнате наполненной такими же умирающими женщинами, мечтающими о спасении, но не имеющими ни малейшей возможности выжить.