Читаем Праздничные размышления онлайн бесплатно

Въ воздух раздавались удары колокола, сзывавшаго къ обдн. Былъ праздникъ. Утро стояло теплое; солнечные лучи весело играли. Воздухъ былъ чистый и прозрачный. Деревня полна была миромъ и тишиной.

Но еслибы собрать всхъ жителей этой деревни и всего описываемаго округа, то и тогда разговоры жителей были бы не боле интересны, чмъ т отрывочныя бесды, которыми отъ времени до времени нарушали свое молчаніе шесть человкъ, сидвшихъ передъ прудомъ, позади двора Чилигина. Можно бы подумать, что они отвлекутся на время отъ ежедневной суетливой жизни, толкавшей ихъ, съ одной стороны, на поиски «куска», съ другой — мдной копйки, но такое предположеніе не иметъ за собой ни теоретическаго основанія, ни практической осуществимости. Душа крестьянъ въ этой одичалой мстности всегда мрачна, сердце сжато затаеннымъ горемъ, мысли переполнены глубокою думой. Сидли эти шесть человкъ и молчали, звонъ-ли колокола нагналъ на нихъ раздумье, или они погружены были въ обычные предметы своей мысли? Видъ ихъ, впрочемъ, былъ довольно праздничный. Одинъ надлъ сапоги (чего онъ никогда не длалъ въ будни), другой былъ въ красной ситцевой рубах (а обыкновенно онъ ходилъ почти безъ одянія), третій причесалъ волосы и т. д. У всхъ лица были озабочены.

Тишина.

— Уши-то отнесъ? — спросилъ одинъ, обращаясь къ ситцевой рубах.

— Какъ же, отнесъ, — отвчалъ послдній, здившій на протекшей недл въ лсъ — вырубить тайно пару березъ.

Снова тишина.

— Счастье, братецъ, теб привалило! — замтилъ первый.

— Прямо сказать, самъ Богъ! — воэразилъ второй убдительнымъ тономъ.

— Какъ же это ты его ухлопалъ-то?

— Оглоблей. Врно говорю теб: не настоящій, должно быть, волкъ былъ, а такъ, шутъ его знаетъ, замухрышка какой-то тощій… не жралъ, что-ли, цлое лто!… Слышу, хруститъ. Ну, думаю, пропала моя голова, — полщикъ идетъ, а это онъ самый и приперся! И лзетъ прямо на лошадь — жрать! Ну, я и двинулъ его въ башку…

Раньше разсказчикъ прибавилъ, что онъ въ этотъ же день обрзалъ у волка уши и отвезъ ихъ въ земскую управу, объявившую плату — пять руб. за каждую пару ушей волчьихъ.

— А шкура? — оживленно спросилъ третій и даже приподнялся отъ волненія на ноги.

— Шкуру еще не опредлили; да и худая, потому дюже тощой былъ зврь.

— А все же врныя деньги. Счастье, братецъ, теб, - возразилъ приподнявшійся на ноги крестьянинъ. — Это не то, что мн! — добавилъ онъ съ горечью и слъ.

На него никто не обратилъ вниманія. Снова настала тишина.

— Н-да! Это не то, что мн! — возобновилъ свое грустное восклицаніе огорченный. — Я вонъ намеднись курицу понесъ, стало быть, взялъ на руки глупое или пустое, напримръ, дло, а и то случилась бда. — Вс стали прислушиваться. — Иду я по городу и попадается мн, Господи благослови, господинъ. «Продаешь?» — спрашиваетъ. — «Купите, говорю, ваше превосходительство, будете ублаготворены; то-есть, вотъ какая, говорю, птица, будете спокойны!» — «Сколько же ты просишь?» спрашиваетъ. — «Да полтинничекъ»! — говорю я эдакъ ласково… И вдругъ даже испугался и не помню, какъ я ноги убралъ…

Разскащикъ остановился и испуганно посмотрлъ на всхъ, какъ будто видлъ еще передъ собой барина.

— Ну? — спросили нсколько заинтересованныхъ.

— Какъ сказалъ я это самое слово, то онъ даже поблднлъ и лицо жестокое сдлалось. «Ахъ, ты, говоритъ, обманщикъ!» и давай меня честить… «Да ежели бы, говоритъ, ты самого себя продавалъ вмст съ курицей, такъ и тогда я не далъ бы полтинника».

— Ну, и потомъ?

— За пятнадцать копечекъ ухнулъ!

— Курицу-то?

Въ отвть на это разсказчикъ только плюнулъ.

Таковы праздничные разговоры.

Незамтными переходами какъ-то дошли до вопроса: какъ отваживать скотъ отъ шлянья по огородамъ? Одинъ говорилъ, что первйшее средство — кипятокъ, которымъ очень удобно ошпаривать. Другой возразилъ на это, что онъ поступаетъ ршительне. «Стукнулъ топоромъ и шабашъ», — сказалъ онъ и повернулся на брюхо. До послдняго разговора этотъ мужикъ безмолвствовалъ. Лежа на земл, онъ останавливалъ неподвижный взглядъ на какомъ-либо предмет и не шевелился, какъ бревно. Видъ его не былъ свирпъ, но сложеніе коренастое и внушительное: здоровенныя руки, плотное туловище, большая голова. Все, что говорили, онъ пропускалъ мимо ушей. Когда же къ нему обращались: «Чилигинъ!» — онъ только отвчалъ: мм…. а въ дальнйшій разговоръ вступать не желалъ, отдыхая отъ протекшей недли, во все продолженіе которой онъ таскалъ бревна.

Дйствительно, онъ отдыхалъ всмъ туловищемъ. Іюльское солнце было уже высоко, и лучи его сильно пекли. Падая на Чилигина, они припекали ему спину, руки, лицо и вливали во вс члены истому. Говорить ему было лнь, слушать лнь, смотрть лнь; и онъ не говорилъ, не глядлъ и не слушалъ. Когда какой-нибудь звукъ поражалъ его слухъ, волосы на его лбу нсколько приподнимались, обладая способностью рефлективнаго движенія, и только; въ дтств у него и уши двигались, но съ теченіемъ времени онъ утратилъ эту способность.

Вс перекрестились, когда раздался звонъ съ «Достойно», но никто не говорилъ вплоть до той минуты, когда вошло новое лицо. Это былъ Чилигинъ-отецъ.

— Васька! — сказалъ онъ, обращаясь къ сыну, который, однако, не пошевелилъ ни однимъ членомъ. — Васька! — повторилъ отецъ, — да дай ты мн хоть пятачекъ ради праздника. Я знаю, у тебя есть сорокъ копекъ, такъ хоть пятачекъ-то пожертвуй, ради моихъ старыхъ костей, для великаго праздника, а?

Васька Чилигинъ только усмхнулся въ отвтъ на эту просьбу отца. Отецъ стоялъ и старался принять грозный видъ, но никакъ не могъ напугать. Онъ былъ уже дряхлый старикъ, сгорбленный и съ трясущимися членами. Тусклые глаза его отражали сознаніе безсилія и робость; все лицо возбуждало жалость. Напугать онъ не могъ потому еще, что, въ сущности, сильно боялся сына, ихъ семейная жизнь шла такъ неаккуратно, что возбуждала удивленіе даже въ этой деревн, гд вообще были неизвстны семейныя нжности.

Не дождавшись отъ сына отвта на просьбу, отецъ обратился съ жалобой къ присутствующимъ.

— Вотъ, господа православные, какой у меня подлецъ Васька: кормить онъ меня не кормитъ, а прямо говоритъ — помирай, старая кочерга! Будьте, господа, свидтелями, ежели, къ примру, смертоубійство. Бьетъ онъ меня нещадно, а пить-сть не допускаетъ. И вчерась прибилъ. Теперича прошу я пятачекъ, а онъ, подлая душа, молчитъ.

— Да изъ-за чего у васъ опять вышло? — спрашивали нкоторые изъ сидящихъ.

— А изъ-за того и вышло, что онъ извергъ!… Такой скотины, то-есть безчувственнаго звря, нигд, чай, не было. Чтобы, напримръ, уваженіе или почитаніе къ отцу — гд?

Отецъ долго бы развивалъ свои взгляды на характеръ сына, но присутствующіе перестали его слушать, обратясь за разъясненіемъ къ сыну. Но тутъ разъясненіе вышло еще удивительне.

— Изъ-за чего? Изъ-за похлебки. Вчерась веллъ я баб похлебку сварить; давно горячаго во рту не было, даже въ горл пересохло, а въ живот, напримръ, волкъ сидитъ и воетъ. И еще наказалъ баб, чтобы близко не пущать вотъ этого самаго блудню (указываетъ на отца), потому никакой работы за нимъ не числится, день-деньской сидитъ у себя и думаетъ, какъ бы что ни на есть слизнуть насчетъ пропитанія. И вдь какой хитрый человкъ: какъ только уйдетъ баба, о6ъ сейчасъ заберется въ избу, а тмъ краюшка-ли ситнаго, яйцо-ли — словилъ и въ ротъ. Такъ и вчера: забрался и вычерпалъ весь чугунъ… Я сейчасъ за нимъ. «Ты, говорю, сълъ?» — «Я», — говоритъ. — «Зачмъ, говорю, ты сълъ, когда приказу теб не было?» — «А какже, говоритъ, чай, мн не одинъ сухарь крошить зубами, чай, я — отецъ твой!» — «Какой ты отецъ, ежели ты только насчетъ какъ бы воровски сожрать, а никакой пользы отъ тебя нтъ? Объдало-мученикъ ты, а не отецъ». Ну, а онъ лзетъ драться. Тутъ ужь я терпнія ршился, взялъ я этотъ самый чугунъ и тукнулъ его…

— Драка, стало быть, произошла? — спросили сидящіе.

— Я-то такъ-сякъ, только по загорбку разовъ пять… А ты вотъ его спроси? — возразилъ Чилигинъ, указывая на отца.

— Что же онъ?

— Икру мн прокусилъ.

— Ишь ты!

— Такъ прямо зубами и впился въ мякоть, даромъ что всхъ-то четыре зуба у него.

При этихъ словахъ Чилигинъ показалъ укушенное мсто.

Осмотрли икру; на ней дйствительно оказался слдъ зубовъ. Старикъ также смотрлъ съ чрезвычайнымъ вниманіемъ на дло зубовъ своихъ. Впрочемъ, его въ это время занимала мысль, что все-таки пятачка у него нтъ. До остального ему мало было заботы, и онъ нисколько не удивлялся жестокому положенію въ семейств. А что положеніе это было жестоко, свидтелями тому могутъ послужить вс жители деревни. Между отцомъ и сыномъ шла вчно битва, потухавшая только въ т дни, когда обоимъ сть было нечего, т.-е. когда главнйшая причина ссоры отсутствовала.

Прежде, когда старикъ былъ моложе и могъ работать, онъ нещадно колотилъ сына, обезсилвъ и переставъ работать, онъ принужденъ былъ выносить нещадные побои отъ сына — вотъ и все. Онъ жилъ въ бан, пристроенной здсь же возл избы на берегу пруда, но врозь отъ сына; питался чмъ попало, преимущественно же картофелемъ, но вчно голодалъ. Онъ былъ жаденъ, какъ ребенокъ, и забирался въ избу для хищенія състного. За это въ избу его не пускали, а если онъ забирался и похищалъ что-нибудь, сынъ билъ его. Въ сущности, онъ былъ свирпый старикъ, плакалъ отъ безсилія, при удобномъ же случа кусался и царапалъ.

Въ нкоторыхъ случаяхъ онъ жаловался сходу — оффиціальному или случайному, собравшемуся изъ нсколькихъ человкъ по близости ихъ избы. «Вотъ, господа православные, опять Васька меня прибилъ!» — говорилъ онъ. Но сочувствіе никогда не было на его сторон. Ему прямо говорили: «Теръ-теръ ты свои кости-то, и все конца теб нту». Онъ не работалъ, — слдовательно, не имлъ права жить; онъ объдалъ, — слдовательно, долженъ быть истребленъ изморомъ. «Помирать бы давно надо, честь бы надо знать, а ты все мотаешься», — говорили ему въ глаза. Въ описываемомъ округ семейная жизнь вообще устраивалась по этому образцу: братъ корилъ сестру за ея безполезность и старался ее «спихнуть»; мужъ сживалъ со свту больную жену. Это была страшная, но неизбжная логика, и другой не можетъ быть тамъ, гд египетская работа доставляетъ лишь сухую корку и медленно вгоняетъ работника въ гробъ. Тотъ идеалъ, который мы привыкли пріурочивать къ деревн, обладаетъ свойствомъ внушать «нервную» дрожь всякому, кто никогда не видалъ ея. Законъ, право, справедливость принимаютъ здсь до того поразительную форму, что съ перваго раза ничего не понимаешь. Законъ представляется въ вид здоровеннаго Васьки; право переходитъ въ формулу: «долженъ честь знать»; справедливость вдругъ превращается въ похлебку, а орудіями осуществленія этихъ понятій являются: чугунъ, кулакъ, зубы и ногти.

Собравшіеся мало-по-малу стали расходиться. Наконецъ, остались только отецъ и сынъ Чилигины. Послднему надоло лежать на солнц, онъ поднялся, и въ эту минуту ему пришла заманчивая мысль.

— Такъ и быть — сказалъ онъ, — дамъ теб выпить, пойдемъ. Только смотри, больше какъ на пятакъ и думать оставь, и то ей-ей прибью.

И они пошли рядомъ. Василій остановился не надолго у воротъ своего дома, чтобы выгнать двухъ чужихъ поросятъ. Нкоторое время на двор царилъ содомъ, въ которомъ принимали участіе куры, два поросенка, песъ и Василій, дававшіе знать о себ свойственными каждому изъ нихъ голосами. Одинъ поросенокъ усплъ спастись, пробивъ головой скважину въ плетн, другой попался. Василій взялъ его за заднія ноги и постучалъ объ заборъ, посл чего поросенокъ одурлъ и нкоторое время кружился по улиц, потерявъ сознаніе.

Дорогой отецъ боялся, что Васька его надуетъ. Это случалось: совсмъ позоветъ пить, а потомъ прогонитъ.

— Ты, братъ, Васька, смотри… по справедливости, не обижай! — замтилъ заране старикъ.

— Небось, — возразилъ Василій, проникнутый честнымъ намреніемъ напоить отца. И онъ выполнилъ свое намреніе, такъ что черезъ непродолжительное время оба они вышли навесел изъ питейнаго заведенія и сли подъ окнами его, рядомъ съ другимъ постителемъ, Прохоровымъ. Отецъ ослабъ отъ водки, и изъ глазъ его безъ всякой причины струились слезы. На сына водка производила обратное дйствіе. Глаза его мутились, но мускулы пріобртали непомрную упругость. Онъ становился хвастливымъ, а руки его, какъ говорится, чесадись. Поэтому, не проходило выпивки, чтобы онъ не поссорился съ кмъ-нибудь.

На этотъ разъ на бду попался Прохоровъ. Это была прямая противоположность Чилигину. Лицо его было изможденное и блдное, какъ у всхъ портныхъ, къ числу которыхъ онъ принадлежалъ, занимаясь по зимамъ шитьемъ тулуповъ и зипуновъ. Видъ его былъ отрепанный, вплоть до штановъ, сшитыхъ изъ разноцвтныхъ заплатъ. Трезвый, это былъ кроткій и крайне пугливый человкъ; у него всегда краснлъ носъ, когда съ нимъ разговаривалъ человкъ посторонній, глаза пугливо бгали по сторонамъ и слова застывали на губахъ. Ничего не стоило обмануть и обидть его въ это время. Но стоило ему только напиться, какъ онъ длался совсмъ другимъ человкомъ. Пьяный, онъ ходилъ по улиц и бормоталъ безсвязно, но громко: «Сволочь!… дуракъ!… Умнйшаго человка въ деревн!…» Если ему не встрчался ни одинъ человкъ, которому бы онъ могъ выразить глубочайшее презрніе, онъ останавливался передъ какимъ-нибудь неодушевленнымъ предметомъ — плетнемъ, заборомъ, стной — и откровенно высказывался. Этимъ страннымъ способомъ обездоленный человкъ открывалъ въ себ присутствіе человка и мстилъ за поруганіе въ себ человческаго достоинства.

Вс трое знали другъ друга съ малыхъ лтъ, но теперь сидли молча, словно незнакомые. Впрочемъ, Прохоровъ намренно не замчалъ сидвшаго рядомъ Чилигина, съ презрніемъ оглядывая его изрдка, между тмъ какъ послдній сидлъ надутый, говоря всмъ своимъ видомъ, что никто теперь ему не перечь… Ссора неизбжно должна была произойти.

— А скажите, милостивый государь, какъ ваше имя, фамилія? — спросилъ, наконецъ, Прохоровъ, вперяя злобный взглядъ на Василія.

— Меня всякъ долженъ знать. Вотъ это видишь? — Чилигинъ показалъ кулакъ. — Сила! — добавилъ онъ.

— Это точно, что превосходный кулакъ, — согласился Прохоровъ.

— За голову возьмусь — голову оторву, за руку — руку… больше ничего.

— А прочихъ превосходныхъ частей въ туловищ нту?

— Найдется. Я, братъ, и не такихъ сопляковъ убиралъ, — возразилъ Чилигинъ, мрачно надуваясь.

— Вполн понимаемъ. Описывайте дальше!

— И ежели, напримръ, я двину плечомъ, такъ ты отскочишь на версту…

— И больше ничего-съ?