Читаем Повести онлайн бесплатно
В 1955 году исполняется пять лет со дня смерти свердловской писательницы Клавдии Владимировны Филипповой.
К. В. Филиппова родилась 17 марта 1902 года, в городе Владивостоке, в семье рабочего. Родители её умерли рано, и девочку воспитала сестра матери. Училась Клавдия Владимировна сначала в Нерчинской гимназии, затем во Владивостоке.
С 1919 года она работает в банке. После прихода советской власти — в суде, в редакции газеты.
В 1932 году переезжает в Свердловск и работает в газете «Уральский рабочий».
Здесь, в Свердловске, начинает регулярно заниматься литературой: пишет рассказы «Семья Гершеля» и «Тойба», которые печатаются в «Литературном альманахе» и «Уральском современнике». Отдельным изданием в 1938 году выходит её повесть для детей «В гимназии».
Книга была тепло встречена читателями. Десятки благодарных писем получила Клавдия Владимировна от ребят.
В 30-х годах она увлекается образом писателя-шестидесятника, уральца Фёдора Михайловича Решетникова.
Клавдия Владимировна тщательно изучает творчество Решетникова, его письма, дневники, всю литературу о нём и создаёт повесть «Между людьми».
В 1940 году повесть выходит в Свердлгизе, в 1941 году она переиздаётся в Москве.
В годы Великой Отечественной войны Клавдия Владимировна пишет пьесу «Костя-партизан», инсценировки «Голубая змейка», «Синюшкин колодец» (по сказам П. Бажова), которые с успехом идут в Свердловском ТЮЗ’е и Дворце пионеров.
Московский театр кукол заказывает писательнице пьесу «Сказы старого Урала».
На страницах «Уральского рабочего» К. В. Филиппова выступает с очерками, статьями, фельетонами.
После войны она работает над инсценировками «Полозова дочка», «Каменный цветок» и повестью «Студенты», которую ей помешали закончить тяжёлая болезнь и преждевременная смерть.
Клавдия Владимировна Филиппова умерла 16 июля 1950 года.
Рано оборвалась жизнь писательницы. Многие замыслы остались незавершёнными. Она мечтала написать пьесу, хотела пробовать свои силы в создании киносценария, делилась с товарищами планами и сюжетами задуманных произведений. Но и то, что оставила нам Клавдия Владимировна, рисует образ интересного, трудолюбивого писателя, который любил жизнь и людей, умел говорить с читателем просто, взволнованно, задушевно.
Во дворе пермской почтовой конторы стояли запряженные лошади. Из конторы таскали тюки с почтой и укладывали в сани.
В дверях появился пожилой полный мужчина в потёртой тужурке почтового ведомства.
— Скоро, что ли? — опросил он у высокого ямщика, отряхивавшего большими меховыми рукавицами снег с тулупа.
— Скоро, Василий Васильевич, — ответил ямщик. — Вот только подорожную выправят.
— Ну, ладно. Стукни в окошко, как будет готово, — сказал Василий Васильевич и быстро направился вглубь двора, к деревянному флигелю.
Войдя в сени, заставленные разным домашним хламом, он прошёл по длинному грязному коридору и, нащупав в темноте ручку, открыл дверь в небольшую комнату, скудно освещенную сальной свечкой.
В углу, наклонившись над сундуком, спиной к двери стояла худенькая женщина. Она завязывала в узелок какие-то вещи.
— Ну, собрала? Почту уж запаковали! — отрывисто сказал он, входя в комнату.
— Да что ты, Василий Васильевич! — всплеснула руками женщина. — Да он ещё и чаю не попил.
Слёзы (который раз за этот день!) хлынули из покрасневших глаз женщины.
— Некогда тут с твоим чаем! — рассердился Василий Васильевич. — Ямщики ждать будут, что ли? Знаешь ведь, что расписание. Да где Фёдор-то?
Из-за печки вышел бледный, скуластый мальчик лет тринадцати-четырнадцати, похожий лицом на Василия Васильевича. Жидкие, с рыжеватым оттенком волосы были растрёпаны. Коричневые глаза мальчугана выражали растерянность.
— Чего ты там прохлаждаешься! — накинулся на него Василий Васильевич. — Не знаешь, что ехать нужно?
— Я сейчас… Я только книжки хотел взять, — ответил мальчик.
— Книжки, книжки! — сердито передразнил Василий Васильевич. — В монастыре только и дела будет, что книжки читать, как же!
Нахмурив брови, он сел к столу и, налив из самовара чашку чаю, стал пить, громко откусывая сахар.
— Феденька, поешь на дорогу-то, — уговаривала женщина мальчика, — до станции когда еще доберётесь. Последний раз дома поешь, а в Соликамске-то… кто знает, покормят ли тебя оладушками горяченькими…
Она вытерла фартуком обильно струившиеся слёзы и, подбежав к столу быстрыми мелкими шажками, налила чаю и пододвинула к Феде блюдо с горячими поджаренными оладьями.
— Ешь скорее, простынут!
Мальчик искоса взглянул на её, перепачканное мукой, лицо, подошёл к столу, сел, но пить чай не стал. Сдвинув брови, сжав губы, он упорно смотрел на румяные оладушки.
В окошко постучали.
Федя вздрогнул и весь, казалось, сжался. Василий Васильевич встал, одёрнул тужурку, выпрямился.
— Ну, Марья Алексеевна, благословляй племянничка! — торжественно сказал он и повернулся в передний угол.
Василий Васильевич несколько раз перекрестился и обратился к Феде.
— Смотри, Фёдор, слушайся там да… пиши почаще.
Голос его дрогнул.
— А ты чего? Навек провожаешь, что ли? — обратился он к Марье Алексеевне, приникшей к плечу Феди. — Приедет через три месяца, налюбуешься.
Василий Васильевич хотел засмеяться, но вместо смеха губы только растянулись в гримасу.
Федя торопливо надел короткую овчинную шубёнку и такую же шапку.
— Письмо взял?
— Взял.
— Ну, прощай!
Василий Васильевич шагнул к Феде, обнял его и поцеловал.
— Прощайте, папенька! Прощайте, маменька! — дрожащим голосом проговорил Федя.
Он сделал было движение к Марье Алексеевне, но остановился и опустил глаза. Ему хотелось броситься к ней, обнять её, сказать какие-то ласковые, хорошие слова, но какие? Федя знал немного таких слов, да и те не шли с языка.
Он пошёл к двери, обернулся и обвёл взглядом комнату, словно хотел запомнить и деревянную кровать у стены, и стол с неубранной посудой, и хилые цветы на подоконниках.
— А присесть-то перед путью! — спохватилась испуганно Марья Алексеевна и торопливо, первая, опустилась на табуретку, стоявшую посреди комнаты. Федя присел на скамью около двери.
Василий Васильевич всердцах чертыхнулся, но под умоляющим взглядом Марьи Алексеевны тоже сел рядом с Федей.
Потом все сразу встали, ещё раз перекрестились и вышли во двор.
— Давай скорее, Василий Васильевич! — крикнул ямщик. — Задержка выходит!
Федя стал усаживаться в сани.
Это было нелегко. Огромные тюки заняли всё место. Пришлось устраиваться на почтовой суме, набитой так, что она стала почти круглой.
Василий Васильевич принёс охапку соломы и закрыл ею Федины колени. Ямщик влез на козлы, вытянул ноги вдоль тюков, наложенных в передке саней, и дёрнул вожжи.
Сани сдвинулись с места.
— Подождите!
Марья Алексеевна метнулась к флигелю.
— Чего ещё? — недовольно прикрикнул Василий Васильевич, но Марья Алексеевна уже бежала обратно.
— Узелок-от и забыли! — торопливо говорила она, кладя на колени Феде свёрток. — А это возьми, Феденька, за пазуху положи, они и не простынут, оладушки-то!.. Поешь после тёпленьких!.. Ну, прощай, умником будь.
— Прощайте, маменька! — ответил сквозь слёзы Федя, беря оладьи. — Прощайте, папенька!
— Прощай! Эх, Тюнька, Тюнька! До чего себя допустил! — вздохнул Василий Васильевич. — Ну, трогай!
Он махнул рукой ямщику и, не оглядываясь, пошёл в контору.
Скрипя полозьями, сани выехали с почтового двора.
Полузанесённые снегом тихие пермские улицы, с низенькими, покосившимися домишками показались сегодня особенно милыми, родными. Было жаль уезжать, хотя бы и ненадолго.
На повороте Федя оглянулся назад.
Каменное здание почтовой конторы, выкрашенное в жёлтую краску, глядело ему вслед освещенными окнами.
Больно сжалось сердце. Федя думал о почтовой конторе, о комнате, в которой жил столько лет с родными — с дядей Василием Васильевичем и с тёткой Марьей Алексеевной. И в почтовой конторе, и в их комнате, и вообще в Перми жизнь после Фединого отъезда пойдёт так же, всё будет по-старому, и, наверно, никто не вспомнит про него, про Федю. Разве только тётка… Может быть, вспомнит и заплачет. Так ведь она всегда плачет. Свадьбу чью-нибудь побежит смотреть в церковь — плачет, хоронят кого — тоже плачет. Недавно собаки на почтовом дворе кошку чужую разорвали — опять плакала. Слезливая какая-то!
А сегодня-то сколько слёз пролила, как дядя сказал, что ночью отправят Федю с почтой…
При этом воспоминании и у самого Феди слёзы подступили к глазам. Вот и отправили. И едет он теперь далеко, в самый Соликамск. Едет по холоду, ночью, и сидеть неловко. Вот-вот слетишь носом в сугроб.
Федя попробовал было устроиться поудобнее, но не сумел. Ямщик, услышав за спиной возню, обернулся.
— Чего возишься? Неловко, что ли?
— Ноги отсидел. Вытянуть некуда…
— Ну, не робей, до станции как-нибудь дотерпи, а там тюк один свалим — ловчее будет.
Дотерпи! До станции-то ещё вон как далеко. Федя спрыгнул с саней и, морщась от колющей боли в затёкших ногах, побежал за санями.
Ночь была морозная, тихая. Из-за облаков выплыла луна и, казалось, тоже бежала. От полозьев на снегу оставалась блестящая гладкая лента. Федя старался попадать ногами именно на эту ленту. Занятно: он на неё наступает, а она всё убегает да убегает вперёд.
Ноги отошли, согрелись. Да и весь Федя согрелся. Можно снова на воз. Федя прыгнул на то же неудобное сиденье.
Сзади послышались колокольцы — догоняли вторые сани, на которых ехал почтальон.
Через час показалась станция — маленькое, полузанесённое снегом здание.
Ямщики уселись погреться, попить чайку. Почтальона смотритель пригласил к себе. Федя встал у порога.
— Иди, парень, попей чаю! — крикнул ямщик, с которым Федя ехал.
Федя несмело подошёл к столу. На нём стоял прилепленный прямо к доске огарок свечи, лежали куски чёрного хлеба, дымились кружки с кипятком. Ямщик, молодой, с красным обветренным лицом, казавшийся громадным от двух надетых на нём шуб, налил кипятку в жестяную кружку и пододвинул её Феде.
— Бери хлеба-то!
— У меня есть, — ответил Федя, вспомнив про оладьи за пазухой. — Вот, на!
— Да ешь, ешь сам. Поди, проголодался.
Другой ямщик, с густой бородой, в которой запутались и таяли теперь комочки льда, поглядел на Федю и сказал негромко:
— Что-то, парень, почтальон сказывал, будто тебя в монастырь сослали, за кражу будто пакетов… Опасался, как бы ты суму не вспорол.
Федя вспыхнул. Слова ямщика точно хлестнули по лицу. Не отвечая, он начал отхлёбывать из кружки. Сразу расхотелось есть.
— С чего он вспарывать-то её станет? — заступился молодой ямщик. — Ты бородой оброс, ровно и ум-от у тебя не ребячий, а тоже дразнишь парнишку. Не всяко лыко в строку. И так, верно, не мёд парню, — и добавил, участливо глядя на Федю: — Ешь лепёшки-то да собирайся. Дале поедем.
Оладьи остались на столе нетронутыми. Федя вслед за ямщиками вышел во двор и, пока наново перевязывали поклажу в санях, смотрел на небо, усеянное звёздами.
Как этим звёздам хорошо там. Блестят себе, глядят на землю и не слышат, не знают ничего про то, как люди на земле ругаются, обижают, обманывают друг друга. Вот бы сейчас сделаться звездой и прыгнуть туда, в небо…
— Садись, парень, поехали!
Вздохнув, Федя подошёл к саням, сел. Теперь стало много удобнее. На станции оставили огромный тюк.
Федя мог даже лечь, и от ветра его защищали те же тюки по бокам саней.
— Ложись-ка да поспи. Чего ты весь с лица стемнел? Слушай каждого!.. — сказал ямщик и, взмахнув кнутом, крикнул на лошадей: — И-э-э-эх-х, родимцы!
Опять покатились сани по ровной, наезженной дороге. Феде было тепло среди тюков, только немного стыли ноги. Он подогнул их, накрыл полой шубёнки, а сверху набросал соломы.
Спать ему не хотелось. Слова бородатого ямщика всколыхнули то, что он и так не мог забыть.
«Опасался, как бы суму не вспорол…» Конечно, люди имеют право так говорить, потому что… И в ссылку он едет — тоже правда. В монастырь, на исправление!.. Чего исправляться-то? Он и так больше никогда в жизни не сделает того, что сделал.
Федя помнил себя с четырёх лет.
Самое яркое впечатление оставил пожар. Горел соседний дом. Это было ночью. Федя проснулся от криков. От страха он крепко вцепился в платье тётки. Она пыталась оторвать Федю от себя, но не смогла. Тогда она ударила его. Не помогло и это. Едва ей удалось вырвать платье из рук Феди, как он вцепился в него зубами. Платье было разорвано…
Федя получил несколько тумаков.
— Гляди-ка, какой! — удивлялась тётка на другой день, — весь в мать. Та ровно мне в душу вцепилась, когда помирала-то: возьми да возьми Феденьку, а Феденька-то, ишь, юбки рвёт. Да зубами! Чисто волчонок.
— То душа, а то юбка! — насмешливо проговорил дядя Василий Васильевич, покосившись на жену из-за «Сенатских ведомостей».
Это была единственная газета, которую он читал.
Больше всего его интересовало, кто получил чин, кто — перевод или повышение по службе.
— Когда-нибудь и про меня здесь будет прописано: мол, старший почтовый сортировщик Решетников Василий Васильевич представляется к такому-то чину, — говорил дядя, и лицо его принимало торжественное выражение.
Тётка вздыхала и недоверчиво покачивала головой.
— Где уж! Хоть бы жалованья-то прибавили. Вон у Феди штаников новых к празднику нет.
— А кто виноват? Ты моего брата женила, ты и мальчишку к себе взяла. Шта-а-ников нет! — передразнивал он, выходя из-за стола. — Не штаники ему, а драть его надо, баловня.
— Когда надо и подерём, смотришь — и вырастим парня, — замечала тётка.
Федя просыпался рано, протирал кулачонками заспанные глаза и кричал:
— Мама! Ись!
Тётка, гремевшая в кухне самоварной трубой, входила в комнату и притворно строго ворчала:
— Ишь, какой обжора. Всё бы ему ись. По десяти раз на день — ись. Шибко жирный будешь.
И принималась одевать Федю. Дядя, умытый, сидел уже за столом и старательно набивал табаком трубку.
— Надо его отучать от обжорства. Я тебе, скотинка безрогая! — топал он на Федю ногой. — Ись, ись! Всё бы ел.
Но Федя не пугался. Нетерпеливо вырывался из тёткиных рук, подбегал к шкафу.
— Гляди-ка, опять за чашкой полез! — смеялась тётка.
— Мы тебя и чаем-то поить не станем. Поставь чашку! Ну! Сказано? — Дядя хмурился. — Ой, Тюнька! Гляди, выдеру.
В добрые минуты дядя звал племянника Тюнькой.
После чая дядя уходил на службу. Тётка прибирала в комнате, перемывала чайную посуду, потом уходила в кухню — ставить в печь обед.
— Сиди смирно, Феденька! — говорила она. — Я скоро. Поставлю щи и на рынок пойду. И тебя возьму, если озорничать не станешь. А будешь озорничать — тебя чёрный мужик-трубочист утащит, посадит в мешок — да в прорубь.
Федя садился на маленький стульчик и сидел смирно. Оставаться одному в комнате было скучно. Федя принимался разглядывать комнату. Дядина и тёткина кровать около стенки, стол у окна, два стула, несколько некрашеных табуреток, два поставленных один на другой сундука, прикрытых лоскутным ковриком. На окнах горшки с геранью и два отводка фикуса. В углу — иконы. В одной из них из-за стекла виднелись венчальные цветы и свечи. Из-за крайней слева иконы торчал высохший пучок вербы. Стены были украшены двумя-тремя откуда-то вырезанными картинками. Федина постель была за печкой, на сундуке, который очень редко открывали.
