Читаем Последний свет онлайн бесплатно

1 Смотри, но не трогай

Когда Макани Хисока-О’Брайен встретила убийцу, она решила, что он славный парень — возможно, как раз тот, с кем ей захочется разделить жизнь.

В ту тёплую августовскую среду южнокалифорнийское небо было широким, как вселенная, глубоким, как бесконечность, синим, как глаза Макани, и она не могла сопротивляться зову океана — так же, как не могла отключить свою потребность дышать.

Её мать, Кику, уверяла, что Макани родилась в океане, хотя на самом деле она родилась на острове Оаху, в больнице Гонолулу. Её милаямахуакине имела в виду, что Макани былазачата в море, в мягко набегающем прибое, на пустынном пляже при луне. Макани сложила эту дерзкую правду по кусочкам — из мелочей, сказанных родителями за годы, из взглядов, которыми они обменивались, и значительных улыбок, которые делили между собой. Хотя Кику была коренной гавайкой, её традиционалистка-мать, японка, приучила её к сдержанности и осмотрительности; о любви она говорила лишь самым окольным образом. Повинуясь зову прибоя, колыбели своего зачатия, Макани поехала на полуостров Бальбоа — полоску суши, которая защищала гавань Ньюпорт-Харбор от открытого моря. Она ехала на своём стрит-роде, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» пятьдесят четвёртого года: крыша занижена, всё вылизано, линии заострены, фары утоплены, краска искрилась. «Шевроле» мурлыкал, как пантера, потому что она поставила в него форсированный малоблочный V8 GM Performance Parts объёмом 383 кубических дюйма. Она не гонялась по улицам, но если бы Калифорнию когда-нибудь наводнили дорожные бандиты, она сумела бы уйти от всех.

Она припарковалась в жилом районе в полуквартале от парка на мысе полуострова — в тени древнего подокарпуса. Её доска висела на заднем сиденье в специальной подвесной стропе — куда надёжнее, чем она сама в ремне безопасности через плечо. Макани расстегнула молнию на виниловом чехле, освободила доску и направилась к пляжу.

В бикини она была бы пламенем, которое притягивает юношей так же верно, как ночью крыльцо с лампой зачаровывает мотыльков, — но этот день был не про парней. Этот день был про море и его силу, его красоту, его вызов. В шортах до колен, спортивном лифе и белой футболке Макани выглядела как настоящая бордхедка, заранее предупреждая компанию тестостерона держаться подальше.

Одно из самых знаменитых мест для сёрфинга в мире называлось Уэдж; его сформировали идеальный пляж и волнолом из нагромождённых валунов, защищавший входной канал Ньюпорт-Харбора. В другие дни, когда волны приходили чудовищами — дымящимися, гулкими, рождёнными штормом в Южном Тихом океане за несколько тысяч миль отсюда, — сёрферы рисковали быть впечатанными в камни. Некоторые там погибали.

Макани прошла по мокрому, утрамбованному песку вверх по полуострову ярдов на сто пятьдесят, отдавая Уэджу должное уважение. Волны были, пожалуй, восемь–девять футов, стеклянные, ровные, мощно работающие — сетами по четыре-пять, с более спокойными промежутками между ними. Она подождала, пока море ненадолго отпустит, и только тогда выгребла к лайн-апу. Другие сёрферы сидели верхом на досках, предугадывая следующий накат; все — парни, все — приличные люди, держались друг от друга на расстоянии и вряд ли стали бы подрезать кого-то, отнимая чужую волну. Один сёрфер — одна волна: закон природы.

Ей пришлось переждать два сета, прежде чем очередь дошла до неё на третьем. Она поймала один из самых больших накатов, какие до этого видела: поднялась с двух колен на одно, а потом встала. Сделала флоутер по закручивающейся кромке, и, уходя по лицу волны наискосок вниз, поняла: у брейка достаточно размера и энергии, чтобы выдуть трубу.

Она прошла в трубе, пригнувшись на доске, пока вокруг неё смыкался водяной тоннель, — и оказалась в оранжерее, в стеклянном доме, который светился зелёным солнечным сиянием, преломлённым текущей линзой воды на калейдоскопические осколки.

Ехать в трубе — самый сильный восторг в сёрфинге. Лучшего начала сессии и быть не могло. Как обычно бывало, когда накаты вырастали высокими, Макани погрузилась в глубокий плен Тихого океана: всякое чувство времени смыло подчистую. Часы проходили; она ни с кем не разговаривала, общалась только с морем — в приятном трансе.

Дважды она замечала на берегу мужчину: он стоял рядом со своей доской, отдыхал от воды. Высокий, загорелый, со скульптурными мышцами и копной выгоревших на солнце волос, он сиял, как полубог. В первый раз Макани подумала, что он, возможно, смотрит на неё. Во второй раз она в этом не сомневалась. Но море оказалось сильнее и притягательнее любого полубога, и вскоре она о нём забыла, потому что очередные накаты постепенно сносили её вниз по полуострову — к Уэджу.

Когда она решила, что на сегодня хватит, и вышла из пенящихся бурунов с доской, она взглянула на свои GPS-часы для сёрфинга и ожидала увидеть примерно половину четвёртого, но было уже пять пятнадцать. Ноги должны были ныть, но не ныли. Усталости не было, хотя она страшно проголодалась.

Вернувшись к своему «Шевроле» пятьдесят четвёртого, Макани увидела, как клонящееся к западу солнце косо пробивается сквозь ветви подокарпуса и рисует на космически чёрном капоте спиральные галактики сумрачного света. Она уложила доску в подвесной чехол. Волосы у неё были мокрые, одежда — влажная, и она достала из багажника пляжное полотенце, чтобы накинуть его на водительское сиденье. Когда крышка багажника захлопнулась, полубог стоял на тротуаре — всего в нескольких футах, — и смотрел на неё.

Он сказал:

— Эй, ты там была потрясающая. Прямо чистый стиль.

Вблизи он оказался до неприличия красивым, но не разыгрывал момент так, будто он красавчик. Не давил своей внешностью. На нём была футболка с лозунгом Volcom «ВЕРНЫ СВОЕМУ», а поверх — расстёгнутая гавайская рубашка с узором из сёрфящих пингвинов. В нём было что-то обезоруживающе мальчишеское.

— Да я просто вошла в зону, — сказала она. — Такое случается раз в сто лет.

— Это был не просто хороший день. Это был серьёзный класс. Ты когда-нибудь соревновалась?

Макани улыбнулась и покачала головой.

— Только с собой.

— Тебе бы, может, в профи. Ты бы их там разнесла.

Он был не в её вкусе. За одним исключением Макани убедилась: парни, которые убойно красивы, так влюблены в себя, что их главный роман всё равно будет с зеркалом.

— В профи — и мотаться по всем турам? — сказала она. — Мне и здесь хорошо.

— А что тут в Ньюпорте не любить, а? Я Рэйнер Спаркс.

Он не протянул ей руку — и она испытала облегчение. Она не касалась кого попало. У неё были причины.

— Я Макани.

— Должен сказать, Макани, эта тачка — огонь. Настоящая красотка.

— Сама собрала. Ну, я и мои ребята. Мои сотрудники. У меня мастерская по кастомным хот-родам.

Он ухмыльнулся и покачал головой. Даже зубы у него были идеальные.

— То есть ты режешь волны, как Каха Хуна, строишь хот-роды, выглядишь так, как выглядишь…

Каха Хуна была гавайской богиней сёрфинга. Макани нравилось, когда её сравнивали с Кахой Хуной. Она отчаянно хотела сбежать с Гавайев, но своей родословной гордилась.

— Тебе бы реалити-шоу. Только ты слишком настоящая для такого.

Если он делал к ней ход — а он делал, — делал он это приятно.

Макани не была девственницей, но и лёгкой добычей не была. Она верила: где-то существует идеальный мужчина, её судьба, и худший способ найти его — пробовать каждого болвана, который ей подмигнёт. Однако она была одна уже больше года, а песня «Одинокий сёрфер» точно не была её любимой.

— Эй, как ты резала эти волны, ты, наверное, зверски проголодалась. Может, я угощу тебя ужином? — Когда она замялась, он сказал: — Знаю, знаю, миллион парней, наверное, постоянно к тебе клеятся. Понимаю. Ко мне тоже парни всё время клеятся, и этотак скучно.

Чёрт, он ещё и смешной.

— Дело не в этом, — сказала она. — Я вся растрёпанная и не в настроении ехать домой прихорашиваться.

— Я тоже, — сказал он, хотя выглядел так, будто вышел с глянцевого разворота журналаFoam Symmetry . — Поедем сейчас, как есть. Ты знаешь «Шаркин»?

«Шаркин» в сленге бордхедов означалосёрфинг , но так же назывался и один странноватый ресторанчик неподалёку от ближнего из двух пирсов полуострова — место простое, где босоногие клиенты в пляжной одежде были в порядке вещей.

Когда в памяти всплыли слова «Одинокого сёрфера», Макани уже не могла убедительно сказать «нет», и она сказала «да».

Рэйнер отреагировал так, словно был подростком, который не верит своему счастью. Он многократно кивал.

— Отлично, да, круто, тогда… увидимся в «Шаркин». — И он сжал кулак и победно качнул им. — Я сейчас поеду. Я буду там первым. Займу столик.

Он рванул через узкую улицу к белому «Мерседесу»-внедорожнику — большому GL550 — и крикнул ей уже издали:

— Не продинамь меня. Если продинамишь, я напьюсь и брошусь с конца пирса.Насмерть.

— Я бы этого не хотела.

— Не хотела бы. Потому что я бы тебя преследовал.

Она смотрела, как он уезжает, и только потом накинула полотенце на водительское сиденье своего «Шевроле».

«Мерседес» помог ей окончательно развеять остатки сомнений насчёт ужина. Деньги её не слишком занимали: жила она просто, а от дедушки по материнской линии у неё был траст — чуть больше, чем скромный, — который перешёл к ней, когда ей исполнилось двадцать, почти шесть лет назад. Уже через пять лет после того, как она открыла своё дело, машины, выходившие из её мастерской, среди хот-роддеров стали легендой; она могла набрать заказов столько, сколько хотела. Внедорожник Рэйнерa Спаркса имел значение только в одном: он служил доказательством, что Рэйнер не из тех бордхедов, которые ютятся с пятью такими же сёрф-бездельниками в разваливающемся трейлере, живут на пособие по инвалидности, добытое мошенничеством, и существуют лишь ради волн. Макани любила культуру сёрфинга, это сообщество, но там хватало придурков, и влюбиться в одного из них было бы не менее саморазрушительно, чем пойти поплавать в охлаждающем пруду при атомной электростанции.

Сев за руль, захлопнув дверь и запустив двигатель, Макани улыбнулась, вспомнив его мальчишескую реакцию на то, что она согласилась. Высокий, накачанный, красивый, смешной, милый и, похоже, успешный. Может, он наконец-то и был тем самым.

Когда они впервые коснутся друг друга, она, возможно, узнает в тот же миг, её ли будущее — Рэйнер Спаркс. И что ещё она узнает в момент соприкосновения — кожа к коже, — так это единственное оставшееся облачко над прекрасным ужином.

2 В отчаянной попытке сбежать с Гавайев

Макани могла доехать до ресторана за три минуты, но ехала десять — петляла по жилым улочкам мыса Пенинсула-Пойнт, нарочно делала крюки, возвращалась на те же места; по лобовому стеклу непрерывно пробегали кружевные узоры солнечных бликов и лиственных теней, а она вспоминала свою жизнь на Гавайях.

Прошло всего шесть лет, но те дни и те места уже казались нитями и узорами в гобелене сна: тропические леса и ананасовые поля, и спящие вулканы — древние боги, уснувшие, но не теряющие бдительности; внезапные дожди и бесчисленные водопады гор Ко’олау; освежающие пассаты…

Она скучала по всему этому. Иногда на неё накатывал целый длинный день печали — так остро она вдруг понимала, что рай её детства и юности понемногу выцветает, истончается в ткани её души.

Больше всего она скучала по матери и отцу. По двоюродной бабушке Локемеле. По бабушке Колокеа. По дяде Пилипо, который предпочитал, чтобы его называли по-английски — Филип. По сестре Дженис. По брату Роберту, который отзывался только на своё гавайское имя — Лопака.

И по всем остальным тоже — и по родным по крови, и по друзьям, которых она оставила там.

Но с шестнадцати лет жизнь среди стольких любимых людей становилась для неё всё труднее и труднее. Тогда, в шестнадцать, её дар — или, может быть, проклятие — обрушился на неё внезапно и без всяких объяснений. Этот дар заключался в том, что от одного лишь прикосновения она узнаёт самые тёмные секреты других людей.

Её семья и друзья были хорошими людьми, старались жить достойно и внимать другим. Но ангелами они не были — ни один из них. Они были людьми, со слабостями и недостатками. Как и сама Макани. По сравнению с тем, какие мерзости творились в этом падшем мире, желания её близких, их минутная зависть, их неблагородные порывы выглядели почти невинными. И всё же это нежеланное знание меняло то, как Макани смотрела на каждого; чтобы сохранить в себе прежний образ тех, кого любила, — тот, что был у неё до того, как пробудилась эта сила, — она всё реже брала их за руки, почти не целовала и даже отдёргивалась от их прикосновений.

Год за годом становилось хуже: со временем она сделалась ещё чувствительнее к текущему — сиюминутному — самому тёмному секрету любого человека, которого знала слишком хорошо. С близкими и друзьями уже не требовалось касаться кожи. Стоило кому-то по-дружески положить ладонь ей на плечо — и сквозь одежду к ней просачивались тлеющая обида или неблагородное желание, занимавшее человека в тот миг.

Однажды, потеряв парня, чьей любви добивалась, Дженис позавидовала голубым глазам Макани, доставшимся от их ирландца-отца, и капризно — по-детски — пожелала младшей сестре такого несчастья, которое лишит её красоты.

Роберт, настаивавший, что он Лопака, как-то раз разозлился из-за того, что сослуживец получил незаслуженное повышение. Он страстно желал придумать способ подставить этого человека — так, чтобы его уволили за какой-нибудь проступок.

Зависть Дженис прошла бы. Она любила Макани не меньше, чем Макани любила её. Ни одна из них не причинит другой вреда и не станет радоваться чужому несчастью. Точно так же Роберт был слишком нравственно цельным, чтобы хоть как-то воплотить своё недостойное желание.

Если бы Макани умела читать мысли целиком — или хотя бы видеть более широкий спектр того, о чём человек думает, — её странный дар, возможно, был бы переносимее. Но когда происходило прикосновение, если человека в тот момент не держали в клещах горькая обида, жадная зависть или какой-нибудь особенно жестокий импульс, Макани не получала вообще никакого «психического» отклика. Она была настроена только на гнусные, яростно переживаемые эмоции и желания, которые люди никогда не раскрыли бы добровольно. Ей становился известен лишь самый низкий, самый мелочный, самый злой секрет — или невысказанное, постыдное влечение. И из-за этого ей всё труднее было помнить: тот взгляд в чужое сердце, который ей давали, — не сумма человека и даже не показатель его истинного «я», а лишь крошечная доля реальной природы.

Чтобы уберечь себя от повторяющихся травм, которые со временем сделали бы её циничной, которые могли бы привести к недоверию к тем, кого она любила сильнее всего, она сама изгнала себя из славного Оаху — вскоре после своего двадцатилетия.