Читаем Последний час онлайн бесплатно

1 Нежеланное знание

В тот сентябрьский день береговой бриз отполировал стеклянные валы прибоя: ласковые десятифутовые гребни накатывали мощными сетами, и хотя Макани хотелось быть в воде и ловить волну, случайная встреча со злой женщиной заставила её вместо этого оседлать волны ужаса и хаоса.

Утро взошло над рассыпанными рифами восточных облаков, окрашенных ранним светом в кораллово-розовый. От высоких холмов с прекрасными домами, порозовевшими и позолоченными солнцем, до гавани, где стояли на якоре тысячи стремительных судов, Ньюпорт-Бич словно складывался из самого солнечного сияния — будто это была фата-моргана, слишком прекрасная, чтобы оказаться чем-то иным, кроме миража.

Некоторые мужчины говорили, что Макани Хисока-О’Брайен тоже слишком красива, чтобы быть настоящей, но она была вполне реальна: в двадцать шесть — уже местная легенда сёрфинга, предпринимательница, чья мастерская по кастомизации машин брала столько заказов, сколько могла вытянуть, поклонница хотродов, способная собрать стильного пожирателя улиц с нуля, женщина с тайной, которая отдаляла её от тех, кого она любила, и долго делала саму мысль о любовнике слишком опасной.

Проблема реальности была в том, что она всё время вторгалась в жизнь, которая со стороны казалась сном. На рассвете, выгуляв своего чёрного лабрадора Боба, она вместе с ним поехала в офис при мастерской «Колёса в колёсах». Терпение — сердце надежды, а у славного Боба была почти героическая способность надеяться: он обожал смотреть на хозяйку, пока она просматривала счета к оплате, ожидая ласки или угощения, а потом семенил рядом, когда она обходила просторный цех и проверяла, как продвигаются четыре текущих проекта. Главным был изящный «Форд Тюдор» 1949 года, коричнево-янтарного цвета, как рутбир: крышу опустили на полтора дюйма, нос — на два, крышку багажника удлинили на пять, поставили кастомную решётку радиатора и добавили столько благородного блеска, что он затмил бы любую платформу Парада роз.

Когда приехали сотрудники, двое из них пришли к ней со своими бедами. Они были хорошими людьми — трудолюбивыми, одарёнными стилистами и механиками, — но они оставались людьми, а значит, у каждого имелись тревоги и неудовлетворённость. Помимо роли начальницы Макани приходилось слушать и сочувствовать, высказывать взвешенное мнение, давать вдумчивые советы и держать кошелёк наготове. Возникали финансовые кризисы, дети попадали в неприятности, жёны и мужья изменяли, умирали любимые родители — и в той или иной степени проблемы её сотрудников становились её проблемами.

Сильнее, чем она сама понимала, работавшие с ней считали её необычайно заботливой. В «Колёсах в колёсах» действительно ощущалась семейность; Макани видели щедрой, эмоционально доступной, но все также замечали: физически она держится отстранённо. Кроме Боба, она не была из тех, кто любит прикасаться, и личное пространство она охраняла бесчисленными мелкими уловками и уклонениями. Теория о том, что она, возможно, лесбиянка — физически доступная и полностью свободная только с женщинами, — то всплывала, то исчезала, то возвращалась, но никто так и не убеждался в ней окончательно. Возможно, мужчина слишком глупый, чтобы понять, какое сокровище ему досталось, когда-то причинил ей боль. Возможно, она пережила такую страшную потерю, что не могла о ней говорить — и теперь считала себя навсегда вдовой. Время от времени расцветали новые версии — и увядали. Все они были неверны.

Её дар — её проклятие, она сама не знала, что именно, — заключался в том, что при прикосновении, кожа к коже, она видела самую тёмную тайну другого человека или ту ненависть, едкую зависть, недостойное желание, которые в эту минуту разъедали ему душу. Если в сердце другого сворачивалось насилие, Макани ощущала это так остро, как змеиный укус. Чаще всего их злость, ревность и обиды были мелочными, но слишком часто одно лишь зрелище этой мелочности унижало людей в её глазах — и само прикосновение грозило лишить её благословения дружбы, оставив в одиночестве. Умей она читать их мысли целиком или видеть достойное — это могло бы помочь, — но она была устроена так, что принимала только их самые тёмные эмоции и самые злые желания.

Единственной защитой для неё оставалась дистанция — жёстко установленное личное пространство, из-за которого другие недоумевали, откуда такая замкнутость.

К моменту, когда Макани и Боб уехали из «Колёс в колёсах» — незадолго до одиннадцати утра, — тяга к океану была не слабее, чем при пробуждении, когда она увидела расписанные облака и позолоченный утренний свет. Мастерская стояла в глубине от гавани, но за считаные минуты она могла оказаться на полуострове Бальбоа. На его оконечности был сёрф-спот под названием «Ведж», где Тихий океан нередко взмывал к берегу с пугающей мощью. В экстремальные дни сёрферы гибли на камнях у волнолома, перекрывающего вход в канал, и потому, бросая вызов этим волнам, она чувствовала смертельную ставку всем телом, чувствовала связь со всеми, кто живёт ради любви к этому полёту и кто ярче всего ощущает правду вечности, когда становится единым с вечным морем.

С её идеального гавайского детства на острове Оаху и до сегодняшнего дня лучшим другом Макани оставался океан — тот, что не прятал ничего худшего, чем акулы и отбойные течения. Он был не способен на расчётливую ложь. Даже у Боба при всей его сладости и преданности имелась собственная повестка, а у моря — никакой.

В любой другой день, когда доска уже лежала на заднем сиденье в мягком виниловом чехле, она бы оставила Боба на попечение сотрудников и поехала на своём стритроде — полностью кастомизированном, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» 1954 года — прямо на «Ведж». Но этим вечером к ней должен был прийти мужчина на ужин — первая за долгое, одинокое время надежда на романтику, да что там, лучший шанс за всю жизнь, — и ей предстояло подготовиться.

Боб ехал на переднем сиденье.

Вместо «Веджа» она позволила себе короткую поездку в ту часть Корона-дель-Мар, которую местные называли «Виллидж», взяла большой латте, припарковалась у бордюра на Океанском бульваре и уселась с Бобом на скамейке в прибрежном парке. Она смотрела, как клинья пеликанов режут воздух, лишь изредка взмахивая крыльями; как стая дельфинов уходит на юг сквозь глубину, прошитую солнечными блёстками; как гладкий прибой ломается на пляже и оставляет филигрань пены на отступающей воде.

Допив латте, она выбросила стаканчик в урну и, ведя Боба на поводке, направилась к машине — и в этот момент уберегла одну молодую женщину от серьёзного падения, а вместе с тем впустила в день темноту.

Незнакомке было около тридцати: блондинка в бейсболке, в жёлтой майке, плотно облегающей фигуру, в белых шортах умного кроя и в беговых кроссовках — типичная конфетка для глаз, вовсе не редкость в богатых кварталах Ньюпорта. К поясу у неё был прицеплен iPod, провод тянулся к левому уху, а шаг её оставался беспощадно ровным — шаг девушки, которая знает социальную и финансовую цену хорошо прорисованных мышц и которой ещё нужно намотать немало миль, прежде чем она позволит себе обед из дыни и тонких ломтиков итальянской ветчины. Лицо было сжато в гримасе суровой решимости. За обтекаемыми солнцезащитными очками, должно быть, глаза смотрели строго вперёд — с решимостью человека, который не смеет оглянуться.

Возможно, женщина была потеряна в музыке, которую гнала себе в ухо, а возможно, её отвлекали мысли, которые Макани вскоре прочтёт: размышления об убийстве и о награде, которую оно принесёт. Она не услышала двух грубых — и, возможно, накуренных — подростков, нарушавших сразу несколько городских правил, когда они накатили на неё сзади, улюлюкая и горланя, соревнуясь, кто сумеет ехать на скейтборде безрассуднее: они мчались бок о бок, размахивали руками и норовили задеть друг друга в надежде выбить соперника из равновесия.

Парк сейчас был почти пуст, и мальчишки были так же слепы к женщине, как она — к ним. Только Макани видела их троих и неизбежность столкновения.

Она схватила блондинку за руку и рывком стянула с тротуара на траву, пока подростки, грохоча колёсами и визжа идиотским смехом, пронеслись мимо. По инерции бегунья несколько шагов шаталась вместе со своей спасительницей, рискуя запнуться о пса и поводок, — и только потом они удержали равновесие.

Оглядываясь вслед скейтбордистам, блондинка процедила:

— Тупые мелкие засранцы.

Сначала Макани не могла вымолвить ни слова: она заглянула в крысиный лабиринт сознания незнакомки и увидела в самом центре комнату без окон, где женщину держали в цепях — истязали и морили голодом до смерти. Эта комната существовала где-то на самом деле — так же реально, как этот парк и отвесно падающее солнце, сжавшее позднеутренние тени. Реальна была и жертва — в отчаянном состоянии, бледная, исхудавшая, с провалившимися глазами, — и блондинка ненавидела её с такой яростью, что желала пленнице медленной и мучительной смерти.

— Кому-нибудь надо отрезать им их жалкие писюны, — сказала незнакомка. — Чтоб урок усвоили.

Макани в ужасе отдёрнула руку — от того, что увидела. Её всё ещё трясло от шока, и она спросила:

—Почему?

Блондинка, глядя на свою спасительницу сквозь чёрную пластиковую дугу очков, которая не показывала ни цвета глаз, ни тем более выражения в них, сказала:

— Почему? Сейчас скажу почему. Их никчёмные говномозглые родители не умеют даже написать словодисциплина , не говоря уже о том, чтобы хоть что-то там соблюдалось.

Боб людей любил больше, чем других собак, но этой женщине он хвостом не вильнул.

Пока видение отдавалось эхом в голове Макани, она поняла, что волосы у пленницы были того же оттенка, что и у её мучительницы, и, несмотря на страшную худобу и измученность, она тоже была похожа на эту женщину, которая хотела её смерти. Макани с дрожью облегчения подумала, что, возможно, ошиблась: увиденное — не чужая реальность, а мысленный образ самой бегуньи, которая представляет себя жертвой: будто её держат в ловушке — может быть, в плохом браке или в каких-то отношениях, где она чувствует себя истерзанной и голодной до любви.

— С вами всё в порядке? — спросила бегунья и сдвинула очки вниз по точёному носу, впившись в Макани холодным голубым взглядом.

Глаза у Макани тоже были голубые — но совсем иного, тёплого оттенка, как у некоторых гортензий, и он резко контрастировал с её гавайскими чертами и смуглой кожей.

Блондинка всматривалась в её глаза так, словно и сама была ясновидящей и искала тайного знания.

— Эй, вы тут? С вами точно всё нормально?

— Нет… то есть да. Ничего, нет. Я просто… Это было близко. Я имею в виду, они же могли вас сильно травмировать, шею сломать или ещё что.

Боб отступил так далеко, насколько позволял поводок.

Блондинка — столь же интуитивная, сколь и безупречно собранная, — посмотрела на Макани с подозрением.

— Тут что-то не так.

И потому что она не могла вынести незавершённости, Макани протянула руку и с той нерешительностью, что могла бы показаться нежностью, коснулась голой руки бегуньи. И сразу поняла: увиденное было не мысленным образом этой женщины, рождённым жалостью к себе. Пленница была настоящей — сейчас ещё живой, но её морили голодом до смерти, — и она была родной сестрой-близнецом этой убийственной твари.

Блондинка выдёрнула руку, будто почувствовала, как между ними дрожит и мечется переменный ток. Она потерла место, где к ней прикоснулись, и, тяжело презирая, сказала:

— Ты чего на меня так жуть наводишь?

Глаза у неё расширились.

— Ты, значит, по девчонкам, да? Я не по этой части, милая. Найди себе какую-нибудь Джейн-Тарзана — или иди домой и трахайся с зеркалом.

Она подтолкнула очки выше на переносицу и снова побежала. Оглянулась всего раз — с лёгким презрением, не так, словно ожидала погони, а так, будто знала по опыту: если она кого-то оттолкнула, то оттолкнула надолго.

Охваченная внезапной решимостью, Макани поспешила с Бобом через улицу к машине. Она завела двигатель и подождала, пока блондинка почти не скроется из виду, и только потом выехала на дорогу и поехала следом на расстоянии.

2 Вайпаут без накладки на нос

Ехавший рядом — шотган, но без дробовика, — Боб издал хрипловатый звук, будто задавал вопрос.

Пока вела машину, Макани сказала:

— Не знаю. Что я делаю, а? Почему мне всё время кажется, что я должна что-то сделать? Не то чтобы я видела их мысли — от этого у меня неприятности, — а от того, что у меня эта опасная навязчивая потребность что-то с этим делать.

Последнее, чего хотел любой досочник, — это отвечать за кого-то, кроме своей семьи и друзей-сёрферов. Когда отдаёшь сёрфингу жизнь — либо целиком, либо, как она, настолько, насколько можешь после того, как потратишь на зарабатывание денег как можно меньше часов, — весь смысл в том, чтобы вежливо показать средний палец всем и каждой общественной силе, которая норовит загнать тебя в загон, оседлать и сломать, как дикого коня. Время станет твоим тюремщиком, если ты ему позволишь. Вневременное море — это свобода, а жизнь сёрфера в идеале должна проживаться всегда в настоящем мгновении, без стремления и борьбы, просто, без зависти, которая и к сожалениям о прошлом ведёт, и заставляет смотреть в будущее ценой того, что есть сейчас. Те, кто хочет изменить мир, наверняка нанесут ему страшный вред; а те, кто любит мир таким, каким он им достался, кто сторонится политики и теорий, могут обнаружить в себе благодать, равную благодати моря; могут прожить жизнь, которая станет прекрасной линией каллиграфии, написанной не чернилами, а солнечным светом и морской пылью, — линией, которую вырезаешь на воде, когда ведёшь доску по лицу волны, и от которой не остаётся ни следа, когда ты уходишь с этой планеты, — ни пятна, ни обломков.

Неутомимая бегущая блондинка свернула с Океанского бульвара налево, на улицу Пуансеттии — улицу очаровательных домов самых разных стилей, как и большинство уютных улочек в Виллидже. За годы здесь кое-где приподняли тротуары, чтобы дать место корням деревьев; поэтому она бежала по асфальту, а машин в этот час было немного — туристический сезон уже прошёл.

— Что за человек способен заморить до смерти сестру-близнеца? — спросила Макани.

Боб заскулил.

— Ну да, мы знаем, какой. Грязные сумасшедшие калифорнийские девчонки.