Читаем Последний современник онлайн бесплатно

Последний современник

Семён Исаакович Кирсанов

Поэзия

Семен Исаакович КирсановПоследний современникПоследний современникПоэма

Итак, повернем истории карусель,

Как сказал Жан-Жак Руссель…

– Прстите, товарищ, не Руссель, а Руссо.

– Хорошо, повернем колесо.

Вольпин

1Я свой корабль на север вёл,на север… далеко…Ворочался, как черный волна бойне, ледокол.Крепился Цельсий худ и хмур,и, сжавши ртуть в комок,так низко пал, что Реомюрего достать не мог!На пуговицы и очкиветвистый лег налет,и я, остекленев почти,как мамонт, лег на лед.И чуял зыбкой льдины крен,и тихо подмерзал,друзьями брошенный Мальмгрен –снежинками мерцал.Я дрыхнул массу тысяч летв постели белых глыб,и оставляла в небе следдорога звезд и мглы.Когда же я продрал глаза,(не дождь! не лёд! не зной!) –белел пятиугольный зал больничной белизной.– Спасли… Не Красин ли? Но ах!Но – грудь моя нага…Сиделка – галка в головах,и два врача в ногах…– Ну, что же! Выспался часок!Но этот дом – он чей?Но голос тихий, как песок,шуршащий шаг врачей?Лежу, и явно без кальсон.Опущен стыд ресниц….Я бы подумал: – Это сон! –когда-б я не проснись.Вот календарь. И отворяглаза, взглянул наверх:Три пары букв календаря –МАЙ. ПЯТИСОТЫЙ ВЕК.– Вот это выспался! Сияоказия чудна!Что ж! Пятисотый век! И ярукой ищу судна.Но нет судна у этих дядь!Невыносимо мне!Они-ж не пьют и не едят,у них желудков нет.Я, озабоченный бельем,ищу, хотя б забор!И вижу: не забор – мильон,мильард! бильардных лбов.Я голый прячусь по углам,и слышу крик врача,без помощи катодных лампсильней громов крича: «Аано дао Амбио Эора паоадо, Теаро? ао! аио, Анабиои, ао! Каиоэо? Эоту Миэи аниою» А я стараюсь наготуприкрыть хоть простынею.Но два безротых молодцаберут меня на вынос,зал щупает мои глазаи руки, и невинность.Глазеет пятисотый векраспущен и разнуздан.Пустите! Я же человек!Я только что проснулся!А дальше улицей текла,медлительно слабав одеждах тонкого стекласпокойная толпа.Их небледнеющие днив стекло погружены,глаза-ж настолько холодны,что словно не нужны.Растительности никакойв стране Стеклянных Дуг.На площади под колпакомстоит последний дуб,и движимые рычагом Центрального Ума –как солнечные часы, ворочаются дома!..

декабрь, 1927 г.

2Я живу в пятисотом веке,в веке, канувшем далеко…В небе носятся человекибез пропеллеров и поплавков.От безмолвия охриплый,я живу без моих друзей,мне остались одни архивы…библиoтека и музей.В библиoтеке имени Ленинанебо и пол тишиной оклеены.Много в хранилищах темных скрытопалимпсестов и манускриптов.Оком плафона глядит циклопбелых и бледных дней…Сколько воды и дней утекло,сколько осталось на дне?Много было боев и осад!Горы сходили вниз…Тысячу лет тому назадбыл коммунизм…Если бы жил и нес Иловайскийэтих столетий налоги,он потонул бы в супеси вязкойхронологии:ИСТОРИЯ МИРАIII-й томГреция, Рим Египет.«В Нильской долине, иссохшей потом,(Гельмгольц. История Ibid)жил, процветал и шел впередсильный и трудолюбивый народ,как сообщает историк Миронов,под властью фараонов.Но в результате частых измен(что подлежит проверке),был низложен Тутанхаменчернью в XX-ом веке.А фараоны (титул короля)сброшены были другими,под руководством раба Хвевраля(древне-еврейское имя).Памятники этих эпох:древне-латинско-скифский сапог,древне-египетский, рваный и грязныйфлаг белосинекрасный».В бурсе, за это б трудилась лоза,взяли б студента в розги,а в Комакадемии все волосарвал бы с себя Покровский…ИСТОРИЯ ПИСЬМЕННОСТИДе-Ваб.«…известна легенда, будтожил великий писатель Вапп,но этот вопрос запутан,так как, как ни старались мы –От Ваппа остались: „Война и мир“,и „Слово о полку Игореве“…»И только среди людей и дат,живших в веках когда-то –всегда, навеки одна и та,навек нерушимая дата,и долго седины земли серебря,ею нам осеняться: 25 октября, 1917 г.Историки, сжатые в книжный плен,путают forum и plenum,но имя одно не тронул тлени вечно живет нетленным.

Июнь. 1928

3Хуже чем боль, чем смерть, чем декофт.О, как тоска наверчена!В «Комсомольскую правду» ни сдать стихов,ни поужинать в «Доме Герцена»!Я от тоски превратился в тень.Мне – хоть бумаги десть!Писал бы по тысяче строчек в день,да некому их прочесть.Блестит земля, стеклянный лоскулицами стекает.С жизнью искусство уже слилось –все говорят стихами.Хочется слова простого, ногде-то увязло и спит оно.Где ты, о, Коган? Приди, начинай!как прежде, круглые сутки,читай, прошу, в тишине ночнойдоклад «Гораций и Уткин»!Память о нем – до-красна горити сердце лекцию просит!Где Луначарский? Пускай говорито Гельцер и Наркомпросе!Нет великих! Вернуть нельзя.Речи великих стихли.Но сохраняет Колонный залдревних речей пластинки.Колонною стражею загнанный вглубь,в молчаньи громовом –на камышевом стебле, в углуцветет голубой граммофон.Солнечные системы пластинокна этажерках стынут.Лестничкой лезу на высоту,взял одну и приладил.И закружился черный сатурнна тонкой иглы брильянте: Белей снег гор ли марли у горл орлы гор мерли о вери май герл.Из гор май вырванирландец запел,ирландия ирлэндты пери и перл. Мы банк в бок дули летели в галоп, и пинг понг пули спикеру в лоб.О том, Том Джони, быть вам в Чоне, том, том роооты наш нач бриттен, а мне быть вридом, ври там рооо.Кружится пластинка, шуршит, шуршит,тихим спешит фокстротом.Звон фортепьяный, хрипок и шип,и я до глубин растроган.Взял другую, она залеглав шуршащий, странный всхлип.И вдруг застряла в звон игла.Слышу: Вы ушли, как говорится, в мир иной!.. Владмир Владимыч! Сколько лет!(что кирпичей в мажанге),а впрочем, только в февралеза чаем на Таганке.Вы дамы ждете к королю,на стуле храп бульдога.– Володя, хочешь тюрлю-лю,конечно, если много!А Лиля Юрьевна: – Зачем?– Чтобы на всех хватило.На Гендриковском, между тем,в снегу хрипит квартира,В морозах топчется Москва,Замоскворечье, ругань…Звонок. Пружиня на носкахи потирая руки, вошел Асеев: – Драсси, драссссь…И сел у самовара.С мажонгом, Родченкой, борясь,в сенях стоит Варвара.И как в кают-компании, в морозный снежный шторм –свистит Москва кабаньяв щелях сосновых штор.Москва в шевре и юфти,бредут, молчат, поют…– Где Ося? – Спит в каюте,в одной из трех кают…Бредет мороз по Трубной,небо Москвы в рядне.Кончается! Не трудносделать жизнь значительно трудней…Колонный зал, как был, и мертв,и глуховат, как прежде.Москва – огромный натюрморт,в морщинах древних трещин.Музей – где жить – не продохнуть,где все углы в таблицах,а рупор тянется к окнуи шорохом теплится!Тверже шаг держи колонна, в даль смотри,слушай песню батальона, ать, два, три,шаг второго батальо…второго батальонапомни точно, брат, второго ать, два, триДругая черная змеяшипит какой-то вальс.Быть может, где нибудь мояпластинка завалялась?Хотя б обломок голоса!На крайней этажеркеищу, дрожу (от холода?)нашел – «Kirsanofs Werke»За горло ручки заводной!(Одесса… Море… Детство…)Тупа иголка! За однойдругую! Наконец тозвук заворочался в тюрьме,и нет на мне лица – «Мери-наездница, у крыльца с лошади треснется цаца!»Врешь, пластинка! Читал не так,это чужая глотка.Моя манера не понятa –нужно легко и лётко.Нужен звон, а не мертвый лоск,который не уцелеет, –чтобы после стихов жилосьвыше и веселее.Я докажу, то что сказал,не дамся гнилью в растрату –сегодня полон Колонный зал,я выхожу на эстраду.В Колонном зале тишь,и даже мухи стихли.Ни лиц, ни стульев, лишьна полках спят пластинки.