Читаем Поросль онлайн бесплатно

ГЛАВА 1

Машка

Машка проснулась, еле вынырнув из глубокого забытья – с головой укутанная в тяжелые сновидения, девочка первым делом почувствовала тепло на губах.

Солнце. Согревающие солнечные лучи.

Будильник ныл противно, тянул высокую ноту, и Машка заворочалась, заползая в духоту махровой простыни, затыкая руками уши. Но в тот же миг простыню сдернула резким жестом чья-то рука – несвежая тряпка мелькнула в воздухе, напоминая бегство хищного зверя, и опала вниз, смятая.

– Вставай.

Босые ноги прошлепали из комнаты, и слышно было, как пальцы Аяны прилипают к дощатому полу.

Вокруг стояла тишина. Сквозь пыльные стекла в комнату лился солнечный свет – чистый и свежий, он падал на обои, высвечивая их застарелую желтизну. Машка перевернулась на спину, еще ничего не соображая со сна.

Рядом тихо закряхтел брат, дергаясь, словно изломанная игрушка. Выгибаясь, Илья врезал Машке по ноге, но она не обратила на это внимания. Привыкла уже. Он ведь не со зла. Больной, что поделаешь.

На губах ее, бледных и пухлых, плясали солнечные зайчики. Прямо перед глазами на потолке застыло большое рыжее пятно – потемневшая штукатурка напоминала лужу дождевой воды, от светлых разводов по краям до темной ржавчины в центре. Каждый раз, засыпая, Машка рассматривала это пятно, и в полутьме оно напоминало черную дыру.

Жалко только, что звезды на этой дыре нельзя было нарисовать. Маруся пыталась, было, но со стула ее сдернула старшая сестра, а потом еще и наподдала хорошенько, чтобы не трогала чужой серебристый лак для ногтей.

Заплакал неподалеку крохотный Петька, зашелся басовитым плачем. Машка бесстрастно лежала, обняв себя руками. Духота проникала во все углы комнаты, но первый осенний холодок норовил из расхлябанной форточки забраться под простыню и пощекотать тонкие ноги.

– Машка! Ну орет же! – раздался с кухни грозный крик Аяны, и Маша мгновенно спрыгнула с продавленного дивана.

Петька спал на обычном матрасике, брошенном на пол – детской кроватки в их доме отродясь не было, а на диван ребенка боялись укладывать, чтобы он не упал. Подойдя, Машка неловко пригладила торчащий рыжий пушок и цепко ухватила ребенка за пальцы.

Петька вывернулся и заревел еще громче, краснея от натуги. Маленький и сморщенный, он больше походил на скелетик какого-то доисторического животного, и Машка мигом представила его бродящим среди зеленых пальм и колючих акаций.

– Отойди! – ее резко оттолкнули в сторону, и Машка отшатнулась, чтобы не упасть. К Петьке скользнула Аяна – ее длинные черные волосы шелком ниспадали на плечи, лицо, все покрытое расчесанными прыщами, было сосредоточенным и даже немного злым. В руках Аяна привычно сжимала посеревшую бутылочку с подогретой смесью.

Смесь была с комочками, она всегда была с комочками – Петька плевался, кричал, запрокидывал голову и хватался руками за все, до чего мог дотянуться. Аяна, присевшая на угол скрипучего дивана, кривила губы и торопливо качала брата, чтобы он скорее замолчал.

В коридоре тяжело хлопнула дверь – это Санек, светловолосый и длинный, как жердь, сбежал из дому. Маша, замерев у подоконника, разглядывала поникшие ветви желтых берез, а ее тонкие и бледные пальцы все крепче впивались в ощерившуюся занозами древесину.

– Собирайся в школу, – процедила Аяна, поставив бутылочку на диван и прижав ее к бедру, чтобы не измазать жидкой кашей и смятые простыни, и засаленную ткань скрипучего дивана. Сноровисто вытерла полотенцем рот маленькому Пете.

На диване рядом с ней снова закряхтел Илья.

Иногда братья напоминали Маше близнецов – лежали одинаково, глядели мутными водянистыми глазами в ее широкое и веснушчатое лицо. Только Петька обычно орал так, что стекла в деревянных рамах дрожали, а Илья только кряхтел едва слышно, будто не в силах выразить криком всю скопившуюся боль.

Порой Машка сомневалась, что Илья вообще чувствует хоть что-то. Только видела его пустые глаза и искривившийся рот.

– Собирайся! – рявкнула Аяна, не глядя на сестру, и Машка тут же оторвалась от подоконника.

Сунула в ранец какие-то тетрадки, какие-то учебники (не факт даже, что свои – и Аяна, и Санек, и Лидка, и сама Машка всегда вытряхивали всё школьное на вот этот покосившийся стол без правой ножки, которую заменили стопкой потемневших от времени книжек без надписей на обложках). Машка натянула через голову футболку, выудила юбку, которую носила Аяна, а до нее еще – Виктория, а еще раньше юбка была маминой…

И вот теперь она Машкина. Нитки истлели и торчали то тут, то там, синева пестрела мелкими катышками, но Маша любила обдирать их кривыми ногтями на каком-нибудь скучном уроке. Самое главное сокровище красовалось на боку юбки – аппликация в виде букета красных роз с косо налепленными стразами. Цветы скрывали большую дырку на юбке. Когда-то эту блестящую нашлепку купила Виктория в ателье, но теперь розы стали гордостью и для Машки.

А Виктория уехала в ГОРОД. И даже поступила в КОЛЛЕДЖ.

Все ею страшно гордились. И Машка тоже гордилась, хоть и с трудом могла представить себе, что же такого прекрасного в этом колледже может быть.

Солнце пощекотало макушку теплом, выдернуло из воспоминаний. Петька заснул, устав плакать, а может все-таки наелся серой и комковатой кашей. Аяна, проходя мимо с блестящей розовой косметичкой в руках, лишь молча постучала пальцем по циферблату дешевых наручных часов.

Машка кивнула и забросила рюкзак на плечо.

– Тамара Васильевна, здравствуйте, – забормотала Аяна в трубку домашнего телефона, от которой змеился длинный кудрявый провод, исчезающий где-то в коридоре. Наверное, ни у кого в городе домашних телефонов больше не осталось – только в их квартире да у соседки, старухи Тамары Васильевны. Интересно, и как телефон не отрубили вместе с телевидением? – Это Аяна. Мы собираемся. Вы скоро?..

Трубка чихнула что-то в ответ, пока сестра склонилась над Петькой и осторожно выудила из его рта пустышку. Заскрипели пружины дивана – Илья всегда ворочался, стоило кому-то пройтись неподалеку.

– Я ушла! – как обычно крикнула в пустоту Машка, ничуть тому не печалясь. Она и не знала даже, зачем кричит – все в ее семье уходили в молчании: вот звенят привычно ключи, вот скрипит щеколда, воют протяжно дверные пружины, а потом хлопок. Кто-то ушел.

Все и так понятно.

Их дом чаще всего напоминал перевалочный пункт – куча детей от мала до велика, все от разных отцов, что в пылу ссоры позволяло крикнуть с обидой «Ты мне вообще никто, не брат и не сестра!». Мама как обычно спала в большой комнате, куда никто не заходил – раньше это было запрещено, теперь просто не хочется. У матери там всегда гулянья, застолья, пьянки. Друзья, ревущая противно музыка, грохот и пьяный смех.

Иногда Машке нравилось сидеть там, в уголке, глядеть на взрослых. На маму. Мама в такие моменты казалась почти незнакомой, какой-то другой, и Машка, забившись в угол, искоса рассматривала каждый жест, каждое движение, вслушивалась в каждый раскат смеха.

Уходя, девочка всегда прощалась. Может быть ждала, что кто-то обнимет перед выходом. Или пожелает хорошего дня. Хоть бы крикнет что-то… Заметит, что она ушла. Но Машка не признавалась в этих мыслях даже самой себе. Кричала по привычке, да и все тут.

Перед выходом она все же заглянула в мамину комнату – приоткрыла дверь с закопченным стеклом, сунулась носом в кислый запах. Смятая постель, рассыпанные по полу ржавые чипсы, заваленный мусором стол – вот в вазочке портятся маринованные помидоры, вот вянет букет листвы в мутном стакане… Это Машка принесла букет, ободрала клен у школы.

Мамы нет.       Разве можно было надеяться на что-то другое?..

А вдруг.

Улицу затопило солнечным светом – прохладным, еще таящим в себе нотки умчавшегося лета. У мусорных баков грузная сонная дворничиха мела улицу, скребла ветками по асфальту самодельной метлой, разбавляла шепот желтеющих деревьев. Машка вдруг на секунду увидела в дворничихе маму, но потом лишь мотнула головой – мама ведь худая, как щепка, куда уж до нее этой бесформенной бабе?..

Куцые прядки волос никак не хотели заправляться за уши – Машку всегда подстригала Аяна, и девочка потом стягивала резинкой жалкие остатки прически, заливалась смущенным румянцем. Сейчас волосы чуть отросли – сальные и неопрятные, они кружились вокруг головы осенним танцем, и Машка ловила пряди пальцами, улыбаясь во весь рот.

Ей сегодня было удивительно хорошо – солнечное утро, Аяна задержалась с Петькой, а значит Машка пойдет в школу одна. Как взрослая. Обычно они шли вдвоем или втроем – порой к Машке с Аяной присоединялась толстощекая и некрасивая Лидка, еще одна сестра, но сегодня ее почему-то дома не было.

Как же все-таки чудесно на душе!

Машка кинулась к школе, распинывая сочные желтые листья, устилающие черное полотно асфальта. Девочке хотелось петь – и Машка запела, бубня себе под нос какую-то навязчивую мелодию, пританцовывала, кружась, позволяя осеннему ветру подхватить полы застиранной розовой куртки и хлопать ими, аплодируя.

Семья у Машки, как уже можно было догадаться, большая – старшей дочерью была Виктория, которую все называли именно Викторией и никак иначе. Она окончила школу, уехала зарабатывать деньги и жить красиво. Все остальные дети ей завидовали. Аяна, восточная красавица, как ее раньше называла мама, осталась за старшую, и поэтому теперь могла безнаказанно всех ругать, бить и воспитывать. Машка, честно говоря, Аяну побаивалась.

Следующим шел Санек – он казался среди детей белой вороной с короткими светлыми волосами, водянистыми глазами и щербатой кривой улыбкой. Санек приносил больше всех проблем – он ходил к психиатру и отмечался в полиции, попадал в передряги и жил в обезьяннике. Санька никто не любил.

Затем Лидка – Лидка как Лидка, с серыми короткими волосами, толстая и неприятная. Лидка часто плакала и мало разговаривала, предпочитала бродить по улицам в одиночестве. За Лидкой появилась сама Машка, веселая и беззаботная, любящая и семью свою непутевую, и весь этот прекрасный мир. Один только солнечный блеск на нашивке с розами рождал в ее детской душе огромный и беспечный восторг.

Следующим родился Илья – мальчишка появился на свет больным. Машка не помнила точного диагноза, но знала, что Илья всегда лежит на диване, скрюченный и размахивающий кривыми руками. Иногда Аяна укладывала брата в детскую коляску, откуда торчали его костлявые длинные ноги, и везла гулять, но такое настроение у сестры было делом редким.

Последним стал Петька – до его рождения прошло много времени, и вся их разношерстная семья надеялась, что больше братиков и сестричек не предвидится. Но родился Петька – рыжий и капризный, он постоянно плакал, требуя к себе внимания.

Мама нигде не работала – все они жили на детские пособия и на инвалидные брата. Папа был когда-то далеко-далеко в Машкином детстве, но потом он по пьянке зарезал друга, и его упрятали в тюрьму. В первые годы мать ходила к отцу с котомками, порой брала с собой Машку, но потом забросила это дело. Папа остался воспоминанием.

А сейчас на улице стоял конец сентября, солнце напитывало мир теплом, а в воздухе кружились светлые, чуть золотистые паутинки. Машка бежала в стоптанных кроссовках и пела, радуясь осени.

– Машка! Ты чё там горланишь?! – они вылетели из-за угла, глумливые и хихикающие Машкины одноклассники. Она остановилась, сжав в руке дубовый листик, сорванный неподалеку.

– Пою, – с улыбкой призналась девочка.

– Нам спой чё-нибудь, – предложил Влад, самый толстый и нахальный из всего Машкиного пятого класса. – А мы послушаем!

И Маша запела – задрожал в воздухе некрасивый детский голосок, девочка глотала окончания и не дотягивала нотки, но все равно пела – самозабвенно, искренне и с удовольствием. Одноклассники заржали, как кони на водопое, и, отвернувшись, бросились к школе.

Машка, не растеряв своей улыбки, побежала за ними.

В школе было душно, на входе караулила бдительная директриса, а в вазочке у охранников стоял поникший букет астр. Мелкие первоклашки с гигантскими белыми бантами сновали по коридору, стягивая куртки с плеч и переобувая ботиночки. Старшеклассники, остро пахнущие сигаретами, прошмыгивали через пост директора, втягивая голову в плечи и задерживая дыхание.

Машка, все еще сжимающая в руках дубовый листочек, весело пробежала мимо, крикнула задорно:

– Здрасьте!

Директриса поджала губы, но поздоровалась глухо.

Забившись в уголок у лестницы на втором этаже, Машка уселась прямо на бетонный пол и достала из ранца отломанное зеркальце от пудреницы и помаду Аяны – бордовую, почти черную. Открутив колпачок, девочка долго смотрела на темный карандаш – всего минута отделяла лохматую и некрасивую Машку от красавицы Марии. На самом деле, в свидетельстве о рождении Машку записали как Марусю, но всем привычнее было говорить именно о Машке.

Да и сама Машка не возражала.

Прищурившись и зажав в дрожащей руке зеркальце, Машка густо обвела губы бордовой помадой, закрасила все, что было бледным и некрасивым. От напора помада не выдержала – переломилась пополам, и толстый кусок рухнул вниз, на пол. Девочка подобрала его дубовым листком, сунула в карман. А потом испуганно втянула голову в плечи – ох, и влетит же ей от Аяны.

Но это будет потом. А сейчас – шикарные бордовые губы, винный оттенок, как называла его Аяна. Правда, левая половинка верхней губы вышла куда больше правой, но и это не беда – Машка стерла все лишнее, отчего кожа покраснела и налилась багрянцем. Только хуже сделала. Не растерявшись, Машка обломком помады добавила цвета правой и левой одновременно – губы стали огромными, яркими и красивыми, как у моделей из рекламы.

Сидя под лестницей в редком пятнышке света, едва пробивающемся сверху, Машка любовалась своими губами. Спрятав зеркальце и трупик помады в карман, она направилась прямиком в класс. Первым уроком у них была история – второй этаж, направо и до конца коридора.

На Машку все оборачивались, а она шла, выпрямляя спину так, будто и правда была фотомоделью. Глаза у девочки горели счастьем.

В класс она вплыла лебедем – застыла на пороге, позволяя всем и каждому разглядеть ее прекрасный макияж, ее шикарные губы, ее восхитительную внешность. Привалившись плечом к косяку, Машка обвела всех торжествующим взглядом.

В кабинете повисла тишина. Толстый Влад застыл у своей парты, распахнув в изумлении рот. Перешептывания, тычки в спины, кивки на Машку. Они все смотрели и молчали.

– Господи, Савкина… – выдохнула в ужасе историчка, и слова ее прозвучали громом, будто стартовым свистком.

Класс взорвался хохотом – они визжали, тыкали пальцами в Машку, покатывались и картинно падали со стульев, подбегали поближе, кто-то достал телефон… Историчка, взлетевшая со своего места коршуном, подскочила к Машке и схватила ее за плечо, крепко впились в кожу длинные тонкие пальцы с острыми когтями.

– Умываться. Быстро! Боже, как клоун, что же вы творите-то…

Машка не поняла, чего в ее голосе было больше – бессильной злости, жалости или … зависти? Наверное, историчке тоже хотелось такие же большие и красивые губы.