Читаем Черный свет онлайн бесплатно

ПРОЛОГ

Тишина. Темнота. Жизнь маленькой девочки, свернувшейся калачиком на узкой кровати, сейчас напоминала крошечный росток, готовый вот-вот выбиться из-под земли. Робкая пульсация полупрозрачных, зеленоватых листьев, готовых прорваться сквозь черный щит крепкого чернозема. Если бы девочка только знала, что каждый ее жест сегодня, каждый поступок и каждое слово окажут столь сильное значение на дальнейшую судьбу, то, пожалуй, закрылась бы дома и пролежала бы весь день в кровати.

Но она не знала, как не знает никто из нас, в какую секунду мы можем переступить границу между благополучием и достатком, скатившись в беспросветную тьму одиночества и отчуждения. Обычное утро, впереди обычный день, но он поменяет всё, и даже немного больше. Она и не узнает никогда, каково было пойти по другой тропинке, свернуть с развилки, где огромное значение имели не только ее робкие шаги маленькими ступнями, но и каждый поступок родных и близких, будь то важное, кардинально меняющее жизнь решение или просто лишний глоток кислорода в повседневной круговерти.

Первая страница ее истории, одна из семи самых вероятных, уже подготовлена была судьбой, раскинувшей пасьянс из аляповатых, затертых карт. Девочка тихонько дышит, и в полутемной комнате ее дыхание – единственный источник тепла, когда за окном ревет и воет вьюга, когда ветер бросает в окно россыпи ледяной пыли, а по потолку в желтоватом свете фонарей скользят черные тени от голого клена, растущего у самого дома.

На будильнике с огненно-синими цифрами высвечивается новое значение, и комната взрывается его визгливым криком, знаменуя начало нового дня. Девочка вздрагивает, щурится прямо в темноте, чтобы спустя пару мгновений, все еще сонной, с покрытыми мурашками руками и ногами, змейкой выскользнуть из-под теплого тяжелого одеяла, в один прыжок выключить сигнал будильника и снова юркнуть в спасительное тепло, что еще хранит ее постель.

Новый день, в котором каждая мелочь изменит ее жизнь. И в этой реальности она пойдет по одной тропинке, даже не удостоив взглядом другие пути своей судьбы.

И эта реальность окажется одной из самых черных во всех возможностях, что сейчас щедро разбросаны прямо перед маленькими руками.

Но обо всем по порядку.

Глава 1

Выстуженная до сердцевины

Крошечная Оленька, собравшаяся сейчас в тугой комок, обхватив себя руками в маленьком коконе ночного тепла, занимала меньше четверти кровати. Сонно причмокивая, она пыталась огромными усилиями воли встать с кровати и окунуться в холодный утренний воздух, затопивший ее небольшую комнату, как корабль на морском дне. За окном все еще царствовала чернота, по потолку скользнули фонари от редкой машины, где-то на дороге с ревом пронесся автобус, раздался гудок с завода.

Будильник примолк, освещая комнату голубоватым светом, отчаянно борющимся с оранжевыми бликами уличных фонарей. Вьюга взвыла как-то особенно звонко, и Оленька сильнее укуталась в большое одеяло.

Пора вставать. Еще минута – и она уснет, снова провалившись в детские цветные сны, полные улыбки и плюшевых медведей. Компанию из трех бежевых мишек она увидела вчера вечером в витрине, когда возвращалась с мамой после рисования, осточертевшего девочке до тошноты. Но эти медведи…Пушистые, улыбающиеся, истончающие из себя счастье и восторг, с глянцевыми черными глазами и большими розовыми сердцами, зажатыми в руках. Оля, с торчащими светлыми косичками из-под объемной шапки, с раскрасневшимися багряным румянцем пухлыми щеками, остановилась, как вкопанная, поправив толстой варежкой сползшую на глаза вязь из пушистых косиц, и почти взмолилась:

– Мам! Мам, ты только посмотри, какая красота! Мам, давай их купим! Пожалуйста!

Жалобный голос не заставил маму даже замедлить шаг – она шла, тяжело переваливаясь в своем пуховике с порванными карманами, тянущая в руках объемные кислотно-желтые пакеты, набитые продуктами. Большая, могучая женщина, она всегда казалась Оленьке прочной стеной, за которой можно было спрятаться от любых невзгод. Но сейчас она даже не взглянула на празднично украшенную витрину, только дернула девочку за руку, утягивая за собой по тонкой тропинке, протоптанной в глубоких барханах сугробов:

– Да, да… Идем.

– Мам, давай их возьмем к себе! – вновь взмолилась Оля, семеня за мамой, едва не рухнув от резкого рывка прямо в сероватый снег.

– Денег нет,– голос бесцветный, уставший. Впереди девочки маячила только широкая, сутулая материнская спина, и Оленька, понуро опустив голову, плелась следом, думая, в который уже раз ей пришлось услышать эту фразу. Малышка позволила себе оглянуться на мгновение – яркий свет разноцветных лампочек, еловые ветки и три медведя в обнимку, такие милые и дружелюбные. В ее небольших зеленовато-серых глазах отразилась эта идеалистическая картинка и она, чуть замедлив шаг, захотела заставить мгновение замереть, продлившись подольше, чтобы хоть полюбоваться этой пушистой красотой.

Один из пакетов внезапно свесился до самого пола, исторгая из своей утробы разномастные продукты – не выдержала одна из хлипких целлофановых ручек, и по улице рассыпались связка мандаринов, пакеты с кефиром и ряженкой, овсяные хлопья, маленькая булочка черного хлеба…

Оленька замерла, вжав голову в плечи, глядя на разразившуюся продуктовую катастрофу. Мама, застывшая точно так же, рассматривала выпавший из руки пакет, не моргая, только губы ее задрожали так сильно, словно по ним маленькими молоточками били тысячи крошечных медведей. Мимо прошел мужчина – бесцеремонно сдвинув с дороги маленькую дочку, он что-то буркнул, плечом толкнув маму, перешагивая через продукты, удаляясь все дальше и дальше по узкой тропе между сугробами.

А мама все стояла, глядя на цветастые пакетики и маленькие мячики фруктов, с остекленевшим холодным взглядом, молчаливая, поникшая.

– Мам,– тихонько позвала Оля, потянув женщину за рукав. – Ты чего?

Тишина. Мимо мчались машины, по другой стороне улицы бежали прохожие, серьезные, деловые, самостоятельные – глядя на них, Оленька всегда поскорее хотела вырасти и стать такой же взрослой. Но сейчас она смотрела только на бледное материнское лицо, напуганная такой резкой и жутковатой переменой.

– Мам?..

Женщина присела, стягивая с пальцев колючие вязаные перчатки, собирая продукты с налипшим на них снегом. Кожа на ладонях быстро покраснела, но мама не обращала на это никакого внимания. Оленька присела рядом и, потянув сетку с мандаринами, протянула ярко-оранжевую авоську, улыбаясь немного испуганно. Мама вырвала из рук фрукты и сунула их в уцелевший пакет, тоже уже трещащий по швам.

Поднявшись, она придержала гулко ноющую спину и снова подняла еще держащиеся пакеты, протягивая дочери руку.

– Мам, может, все-таки купим мишек? На новый год? – тихонько спросила Оленька. Женщина посмотрела на нее, молча, и в серых, стылых глазах ее застыла такая усталость, что девочке захотелось вернуть свои слова и проглотить их, не отпустив на волю. Сунув руку в толстой варежке в материнскую ладонь, она уныло поплелась следом, слушая, как сигналят возвращающиеся с работы люди, как тихонько пыхтит мама, стараясь донести оставшиеся сумки в целости и сохранности.

И вот сейчас медведи были ее – она укутывала руки их пушистой шерсткой, целовала розоватые носики и смеялась, подкидывая в воздух.

Толчок был почти ощутимым – девочка открыла щелочки глаз, чтобы увидеть, что после звонка будильника прошло уже больше получаса. Уснула все-таки. С досадой растерев глаза с длинными, черными ресницами, девочка подумала о том, что сейчас в комнату ворвется возмущенная мама, потому что Оленьке пора было бы уже позавтракать и вовсю собираться в школу.

Вставать нужно сейчас, иначе материнского гнева никак не миновать. Девочка хоть и была очень робкой и стеснительной, но, когда нужно было проявить силу воли, всегда могла взять себя в руки. Босые ступни коснулись ледяного пола, и по ногам мгновенно пробежал ледяной холодок. Оленьке почти до слез хотелось вернуться в теплую кровать, но сегодня у них контрольная по математике, а на чтении она должна рассказать выученное с мамой стихотворение о щенке. Никак нельзя пропустить такой важный день.

В квартире было пусто и холодно, за окном гудела зима, набрасывая рассыпчатый снег на рамы, рисуя причудливые морозные узоры на окнах. Девочка, накинувшая на плечи огромную отцовскую кофту, постояла в родительской комнате, глядя на предновогодние художества, переминаясь с ноги на ногу от сквозняка. Но холод победил чувство прекрасного, и Оленька засеменила на кухню, где должно быть уже тепло от гудящего чайника, где ждет ее вкусное какао и маленькая конфета в блестящей обертке…

Она замерла перед закрытой дверью, где за мутным окошком в стеклянных пиках неровностей горел оранжевый, теплый свет ночника. Но, даже стоя на промерзшем линолеуме, в облаке стылого зимнего воздуха остывшей за ночь квартиры, Оля так и не решилась потянуть на себя дверную ручку.

За дверью ругались. Ругались сильно, громко, высказывая что-то невнятное истеричным шепотом, приглушая вопли в голосе, наверняка, чтобы ее не разбудить. Перед ребенком разворачивался театр теней – мечущаяся по кухне мама и окаменевшая отцовская спина, резкие рывки руками и сотрясающая тела дрожь.

Подслушивать не хотелось, и девочка почти положила ладошку на вытертую от частых прикосновений ручку, но в последний момент побоялась вмешиваться и застыла, не в силах двинуться. Надо было бы проверить тетрадки в рюкзаке, почистить зубы и протереть ботинки, но она стояла, бесконечно маленькая перед огромной черной дверью, глядя, как рывками двигаются родители, слушая, как кричат друг на друга иступленным шепотом.

– Мне надоело все это,– шипела мама, и ее голос был похож на масло, которое она щедро лила на сковороду, прежде чем начать жарить любимые Олей драники. – Я пашу как лошадь, одна на себе тащу всю семью, а ты даже ребенка не можешь с кружка забрать!

– Сколько тебе раз повторять, Марин, я был на собеседовании…

– На собеседовании?! Тогда где же твоя работа?! Какого черта ты торчишь целыми днями в квартире, и не можешь даже каши для дочки сварить!

– Я не умею готовить! Это временные трудности, да, вчера мне отказали, но я найду работу в самое ближайшее время. Все наладится…

– Я по горло сыта твоими уверениями, но в итоге я еле ползу с работы, покупаю продукты, забираю дочку, чтобы прибежать и полночи провести у плиты!

– Продукты купить я не могу, ты же не даешь мне свою карточку!

– Потому что ты потратишь все деньги на какую-то чушь! Иди и заработай сам!

– Нет у меня возможности зарабатывать, ну что ты за тупая дура?! Я всю жизнь работал, работал, а в итоге – стоило возникнуть малейшим трудностям, как ты обвинила меня во всех смертных грехах! Ты же понимаешь, что мне сейчас и самому трудно, я отчаянно стараюсь найти хоть что-то, а ты только пилишь, пилишь, пилишь меня день за днем! – отец не выдержал и сорвался на крик. Оля у дверей опасливо вжала голову в плечи, даже не чувствуя холода. Тщедушный, худой отец казался совсем палочкой, нарисованной на неровном стекле двери, а мама сейчас меньше всего напоминала огромную стену – скорее, гору, которую не под силу преодолеть ни одному, даже самому отчаянному альпинисту.

– А что ты предлагаешь? Радостно продолжать тащить все на себе, и слова приятного не услышав! – разорялась мама, растрепанная, как баба-яга из Олиных сказок. От ее торчащих в разные стороны волос девочке хотелось спрятаться под одеяло, как совсем маленькой девчонке.– Ты хоть помнишь, когда последний раз говорил, что любишь меня?!

– Какое это вообще имеет значение сейчас?

– Вот именно, что тебе плевать! И на меня, и на дочь! Да черт бы с ним со всем, и с кашей, и с пакетами, мне просто нужно знать, что меня муж любит и поддерживает!

– Я не собираюсь из-за твоих глупых прихотей выслушивать всю эту чушь! – папа рявкнул и, круто развернувшись, дернул на себя дверь.

Оля не успела даже и дернуться – просто замерла, с огромными напуганными глазами, закутанная в широкую родительскую кофту, маленькая босая девочка на гладком холодном полу. Глаза отца опасно сощурились:

– Подслушиваешь, мелкая?! Тебя не учили, что так делать нельзя?!

– Я… Я только пришла, завтракать пора…

– Так иди и завтракай! – он почти крикнул и, отодвинув ребенка рукой, быстро вышел из комнаты, загремев чем-то в большой комнате. Оленька осталась стоять посреди коридора, обхватив себя худыми ручонками, с немой мольбой глядя на маму, напуганная и расстроенная, с замерзшим где-то глубоко внутри комком противных, склизких чувств.

Мама снова повернулась спиной к дочери, низко опустив голову и уперевшись расплывшимися, полными руками в сероватую столешницу кухонной тумбы. Впервые это зимнее утро не было натоплено паром чайника, на кухне не стояла горячая завеса, пахнущая лимоном и черным чаем, оладушками и вишневым вареньем из ягод, которые они собирали втроем жарким летом. В комнате было холодно, серовато-голубая кожа мамы на руках и шее, которые были видны ребенку, пустая плита и разбитая на полу чашка, ощерившаяся осколками окружающему миру, показывая кривые, острые зубья.

Оля потихоньку вскарабкалась на высокий стул, правая задняя ножка которого нещадно была скрючена от времени, отчего стул опасно покачивался. Подобрав под себя ноги, она накрыла белые коленки пушистой тканью, и примолкла, дожидаясь, пока мама обратит на нее внимание.

Время тикало, но ничего ровным счетом не происходило – под потолком мерно шли старые, пожелтевшие от готовки часы, мама стояла, баюкая внутри себя переживания и все крики, которые они с отцом посвятили друг другу, похожая на каменную статую. В животе у девочки заурчало от голода, она поежилась не столько от холода, сколько от напряженного воздуха, оставшегося в тесной кухне после ухода отца.

Мама отмерла, провела руками по лицу, будто пытаясь стереть скандал со своих налившихся слезами глаз и круглых щек, и наконец, обернулась. Она напоминала собственную серую тень, каштановые волосы свисали сосульками, прикрывая чахоточный румянец на бледном лице.

– Завтрак?.. – тихонько спросила Оля, и мама глянула на нее, как на нечто отвратительное. Замерла вновь, разглядывая девочку, как поселившуюся на кухне кучку зеленоватой плесени, а потом бросила отрывисто:

– Большая уже. Приготовь сама.