Читаем Половина Луны (СИ) онлайн бесплатно

====== Глава 1. Трудность Бхадрасала ======

— Не жрёт ничего эта проклятая панда уже третий день, — пожаловался Бхадрасал, входя на кухню, где кипела работа, густой ароматный пар поднимался из котлов к потолку, а повара ругали почём зря нерасторопных поварят.

Главнокомандующий горько вздохнул, усаживаясь возле матери, одетой в своё неизменное чёрно-фиолетовое сари. Дайма тщательно проверяла поднесённое ей блюдо, предназначавшееся для царя и царицы Магадхи, пробуя его золотым черпаком с длинной изогнутой ручкой.

— Сдохнет — невелика потеря, — проглотив суп, изрекла Дайма, жестом давая понять служанке, что кушанье вполне годится для трапезы высочайших особ. — Всё равно толку никакого. Клетка с этим медведем только вид на дворцовую площадь портит, и смердит изнутри страшно. Зачем царь установил клетку у подножия своей статуи — непонятно. Но если моему сыну что-либо доставляет удовольствие, спорить с ним бесполезно, я знаю. А ему явно доставляет удовольствие называть панду «Злючкой-сердючкой Каутильей». Одним словом, не переживай, сынок. Не о чем тебе волноваться.

— А вот и есть! — Бхадрасал вскочил с места и заметался по кухне, едва не сшибая пустые чаны и тарелки, расставленные повсюду. — Самрадж сказал, что за панду эту сдохшую с меня спросит, поскольку в его планах, чтобы медведь прожил как можно дольше! Вот, скажи, мама, почему он спросит с меня, а не с Ракшаса, притащившего в Паталипутру это противное животное? Аматья привёз, а отвечать должен я? Будто недостаточно самраджу, что я за целую армию отвечаю!

Дайма сочувственно потрепала сына по руке.

— Успокойся. Кликни лекаря, пусть осмотрит медведя. Вдруг тот болен?

— Да здоров он, — с досадой махнул рукой Бхадрасал, скорчив кислую мину. — Не поверишь: жрать перестал после того, как в моём присутствии самрадж сказал, что махарани беременна. Похоже, она понесла с первой же брачной ночи.

— Царица Юэ ждёт малыша?! — Дайма возликовала, радостно всплеснув руками. Глаза её засияли. — Неужели у моего названного сына скоро появится наследник?

— Лекарь сказал, что да, — Бхадрасал покосился на мать, искренне не понимая, как она может радоваться нерождённому царевичу, если вырисовывается проблема с пандой-аскетом, за которую головой отвечает её собственный сын. — Только… Не знаю, мама, как с животным-то быть? Помрёт же. Самрадж сказал, если бамбук и личинок жрать не будет — швырнуть ему роти или кхир. Даже ладду разрешил дать! Я давал. Всё равно не жрёт. На решётку кидается, грызёт зубами, когтями сломать пытается, злобно урчит, шерсть на загривке дыбом поднимает. Слуга наш — тот, кто панду кормит и поит — говорит: подойти к этому медведю стало невозможно. Пищу на палке приходится просовывать, клетку очищают, выливая сквозь прутья воду. Никого эта зараза не подпускает к себе: бесится и рычит. Только при махарани и успокаивается.

— Это неудивительно, — заключила Дайма, садясь у стола и предлагая сыну тоже сесть. — Они из одних земель родом…

— Но теперь медведь и от махарани отворачивается. И пищу у неё не берёт. А раньше брал.

— Ох, беда, — взволновалась теперь и Дайма. — Возможно, укусило эту панду ядовитое насекомое? Всякое же бывает. Кликни лекаря, даже если думаешь, что медведь здоров. Животное перенесло долгий путь. Теперь живёт не там, где привыкло, а в незнакомом месте.

— А где этот медведь раньше жил? — заинтересовался Бхадрасал.

— В государстве Чжунго, в местности Дзюсенкё, сынок. Как сказал аматья Ракшас, обоих панд — и самца, и самку, которая теперь живёт у Джагат Джалы в Параспуре — подарил ему махарадж «шёлковых людей» Сы-цзюнь. Дал в придачу к принцессам, сосватанным нашему самраджу.

— И зачем Ракшаса так далеко понесло? — недоумевал Бхадрасал. — Можно подумать, в Бхарате самраджу жену найти было нельзя! К тому же и махарани, как и её сёстры, совсем не отличаются от девушек Бхараты, словно родились здесь. Я ожидал увидеть особый цвет кожи и необычный разрез глаз, который столько расписывали странствующие сказители… Но не увидел ничего особенного. Да, красивые. Но и у нас много таких же девушек!

Дайма задумчиво покачала.

— Я тоже удивилась. Они все трое действительно похожи на местных принцесс. Но, сам знаешь, император наш непредсказуем, и его порой трудно понять, а это был его приказ. Путешествие отняло у аматьи целый год… С другой стороны, мой сын получил, что хотел: супругу из чужих земель. Да и двоих братьев заодно женил. Им тоже пора было. Пусть их жёны — принцессы Цэй и Джаохуа — не так прекрасны, как махарани Юэ, но для Говишанаки и Бхутапалы достаточно и этого. А царевна Юэ приятно поразила меня: воспитанная, умная. Жаль, чересчур тихая и скромная. Всё время молчит со дня свадьбы, хоть самрадж утверждает, будто махарани хорошо понимает наш язык. Пока она вместе с сёстрами держала путь в Магадху, аматья Ракшас обучил её нашей речи и немного письменности.

Бхадрасал молчал, потом недовольно буркнул.

— Да я ничуть не против махарани, но зачем было панд тащить?!

— Возблагодари Махадэва, что самрадж обоих возле статуи не поселил, а то бы тебе и о самке пришлось заботиться, и о детёнышах. Хотя не возьму в толк, зачем он вторую панду прочь отправил? Самка была красивой. Не то, что этот страшный Каутилья с проплешинами на морде. Разводили бы мы их, продавали бы на потеху другим царям — всё прибыль государству. Но с царём не поспоришь! Сказал назвать вторую панду Мурой и отправить в дар Джагат Джале и Калки, слуги так и поступили. Впрочем, знаешь, сынок, — тут Дайма понизила голос, — я мыслю так: пусть царь наш чудит, как ему вздумается. Пусть женится на принцессах из Чжунго, с пандами забавляется, кормя их человеческой пищей и называя именами своих покойных врагов… Главное, что Дхана Нанд избежал ужасной адхармы. Не случилось то, чего я больше всего боялась!

— А чего ты боялась? — удивился Бхадрасал.

— Так как же, — Дайма заговорила ещё тише, приблизив губы к уху сына, — разве не помнишь, как наш самрадж носился с этим проклятым мальчишкой?

— С Чандрагуптой?

— Т-сс. Да. А послушал бы ты, как он о нём отзывался! С восторгом, восхищением… С придыханием его имя произносил. Глаз с него не сводил, все грехи прощал, на женщин после его появления во дворце не глядел даже. Я испугалась, правду говорю. Нехорошо это всё выглядело. Плохими делами могло окончиться. Но теперь, — Дайма выпрямилась и довольно оглядела кухню, где царствовала так же безраздельно, как и в прачечной, и в пыточной, — всё замечательно. Аматья Ракшас рассказал, что после нападения Чанакьи и Чандрагупты на Паталипутру — я тогда ещё в Хава Мехел находилась — самрадж наш нашёл в себе силы понять: предателей не исправить, поэтому нет смысла их щадить и предлагать им второй шанс. И убил всех без исключения. Жаль, я не видела, как это случилось! А ты… видел?

— Разумеется! Когда расстреливали армию из пяти сотен пиппаливанских кшатриев, я рядом был и помогал самраджу, — заметил Бхадрасал. — Но вот как уничтожили Чанакью, Муру, Стхулбхадру, Индраджалика и низкорождённого Чандрагупту мне не известно. Я лишь слышал от других воинов, что самрадж и аматья Ракшас захватили их в плен, связали, заткнули им рты и потащили в подземелье дворца, чтобы там разрубить на части и скормить тиграм. Но при этом я уже не присутствовал. Очень сожалею, что не видел, как тигры сожрали этих пятерых!

— Но с той поры их никто в живых не видел? И в подземелье их нет? — уточнила Дайма.

— Я из любопытства искал их даже в потайных узилищах, о которых почти никто из стражей не знает. Нигде не нашёл. За целый год, пока аматья Ракшас ездил за невестами для самраджа, никаких известий о заговорах от шпионов не поступало. Никто по всей Магадхе не видел ни Чандрагупту, ни Муру, ни подлого Чанакью. Стало быть, в самом деле их скормили тиграм.

— Славно! — казалось, у Даймы отлегло от сердца. — Ступай, сынок. Я думаю, выздоровеет медведь и снова начнёт жрать свой бамбук и личинок. Но лекаря ты позови. У меня, знаешь ли, сегодня тоже назрела одна трудность, но об этом мне следует поговорить с царём.

— А что за трудность? — Бхадрасал, уже собравшийся идти, задержался.

— Чересчур суров наш самрадж к своей супруге, как мне видится. С тех пор, как они поженились, он настрого запретил всем слугам подогревать для неё любую жидкость. Ни в виде питья, ни в купальню тёплой воды сказал не подавать. Мол, привыкла она пить холодное и купаться в холодном… Сегодня у махарани купание. А я узнала от тебя, что она ждёт наследника. Как можно окунать беременную царицу в непрогретую воду? Пойду спрошу у самраджа, не передумал ли он? Ведь здоровье его жены может пошатнуться.

— Вот же странность! — воскликнул тут и Бхадрасал. — Когда речь заходила об уходе за пандой, Дхана Нанд отдал точно такое же распоряжение: никакой подогретой воды.

Мать и сын умолкли, в изумлении уставившись друг на друга.

— Определённо, здесь кроется загадка, — заметила Дайма. — Нам надо её разгадать.

— Да, мама! — согласился с ней Бхадрасал.

====== Глава 2. Прекраснейшая панда ======

Дургам Джала задумчиво вертел в руках клочок пергамента, принесённый ему мальчишкой-посыльным из Паталипутры. Не было сомнений, что почерк в послании принадлежит дэви Дайме, держащей в подчинении всех служанок во дворце Дхана Нанда. Дургам отлично знал: Дайма для самраджа Магадхи являлась не просто прислугой, а близким человеком, одной из немногих, кому царь полностью доверял. Так почему вдруг просьба Даймы идёт вразрез с давними указаниями Дхана Нанда? И почему царская няня пишет сюда тайком, передавая пергамент через незнакомого посыльного? И не Джагат Джале, а ему, Дургаму?

— Странно, очень странно.

«Досточтимый Дургам Джала! — ещё раз перечитал записку мужчина. — Сообщаю Вам, что купание в тёплой воде панды по кличке Мура, полученной в дар Вашим уважаемым братом Джагат Джалой от нашего возлюбленного Повелителя, вызовет интересные последствия. Попробуйте! Уверяю, Вы не разочаруетесь».

Дургам Джала присел на край ложа и покачал головой, сминая пергамент в руке.

— Зачем Дайма написала такое, да ещё сделав попытку остаться неузнанной, хотя я отлично знаю её руку? А в самом деле, что будет, если панду искупать в подогретой воде? Брат говорил, Дхана Нанд настрого запретил это делать. Сказал, что животное околеть может или взбеситься. Но если здраво рассудить, с чего бы это произошло? Разве хоть одно животное умирало или впадало в бешенство от того, что его обливали тёплой водой? Если собаку облить — не кипятком, конечно, а чем-то тёплым — она не умрёт и не заболеет. И кошка, и слон, и лошадь, и корова — все останутся живы. Да у нас иногда с неба такие дожди льют, словно молоко парное. Никто не страдает. Чем дожди в Чжунго отличаются от дождей в Бхарате? Панды живут в бамбуковых зарослях и вполне могут иногда попадать под тёплые дожди… Вот дэви Дайма пишет: «Последствия будут интересными». Какими? Нет, не стану… Не стану и пробовать! Дайма хочет сделать меня виноватым в смерти редкой панды, на которую жена моего брата просто молится. Хочет, чтобы и брат, и дэви Калки на меня разозлились, нажаловались Дхана Нанду, а тот казнил бы за уничтожение его подарка. С другой стороны, зачем дэви Дайме причинять мне зло? Я всегда хорошо относился к ней, она — ко мне. Выходит, она узнала некий секрет и хочет, чтобы и я его узнал? Что за секрет это мог бы быть?

Ещё некоторое время Дургам быстро ходил из угла в угол, стараясь выбросить из головы содержимое письма, но потом любопытство победило.

— Служанку сюда! — крикнул брат управляющего Параспуры, высунувшись из своих покоев. — А ещё лучше — передайте тем, кто на кухне, чтобы быстро подогрели воду. Я омовение принять хочу. В летней купальне. И немедленно. И чтобы женщин не было, хочу остаться один!

Кто-то из телохранителей, дежуривших возле покоев Дургама, услышав приказ, заорал на весь коридор так, что его крик мог бы разбудить армию мёртвых:

— Господин Дургам желает уединиться и принять омовение в летней купальне!!! Поторопитесь!!!

Слова охранника по цепочке начали передавать дальше сквозь дворцовые переходы, галереи и покои, пока приказ не достиг ушей какой-то служанки. Подобрав края сари, девушка со всех ног бросилась на кухню, крича, чтобы грели побольше воды и несли в летнюю купальню.

Дургам остался вполне доволен скоростью, с которой кинулись исполнять его повеление. Бравый потомок цирюльников широко улыбнулся и, крякнув, пригладил усы. Пока служанки греют воду, подумал он, надо сообразить, как незаметно дотащить панду до купальни. Он сам должен узреть обещанные ему «интересные последствия», однако бедняга Дургам не мог и предполагать, что именно он увидит.

— Иди… Иди, проклятая! — отдуваясь и пыхтя, Дургам Джала тащил на верёвке упиравшуюся всеми лапами панду. — Вот бхутово отродье! Упарился с тобой. Говорят, тёзка твоя тоже была не мёд. Такая же упрямая, но красивая. Не видал ни разу, но хотел бы встретить… в опочивальне. Да что мечтать теперь, если она в прошлом году померла. Глупая! Если ей так противно было Дхана Нанду свою любовь дарить, могла бы сюда сбежать. Укрыл бы я её, не выдал царю ни за что! На золоте бы пила и ела. А уж как я бы её целовал… А она восстание поднять вздумала! Сама себя приговорила, эх, — Дургам тяжко вздохнул и снова взялся за панду. — Слава всем богам, твою клетку в сад перенесли, пока погода стоит ясная и не жаркая. Представляю, как бы я вспотел, таща тебя через дворцовые переходы. Ну, ещё немножко! Давай, давай, проклятая!

Панда злобно рычала, вздыбив шерсть на загривке, угрожающе клацала зубами, хрипела и пыталась передними лапами стащить с шеи верёвочное кольцо, которым Дургам передавил ей горло.

— Всё равно узнаю, почему Дайма написала такое. Она точно что-то выяснила! Ничего… Скоро и я узнаю. Ещё чуть-чуть… Напрягись, Дургам, твоя победа близка!

Последние шаги до купальни мужчина преодолевал из последних сил, вспоминая монахов из «Бхара-сутты», несших тяжкий груз, состоящий из незримых «пяти совокупностей». Накануне Дургам мужественно выдержал беседу с очередным странствующим буддийским монахом, ничего, как всегда, не понял, но воспоминание о чём-то тяжёлом и неподъёмном осело в его сознании.

— Давай, паршивка! Вода же стынет! — понукал Дургам своенравную китайскую медведицу. — Я всё равно упрямее! Я добьюсь своего!

Панда, не переставая рычать и огрызаться, ехала за Дургамом на четырёх лапах, оставляя за собой пучки вырванной когтями травы и полосы взрыхлённой земли, но брат управляющего Параспурой был действительно упрям. Перекинув верёвку через плечо, стиснув зубы, он шаг за шагом приближался к небольшому водоёму, выкопанному прямо в земле и выложенному изнутри плоскими белыми камнями, расписанными поверху разноцветной глазурью. Над водоёмом трепетал на ветру шёлковый купол, натянутый на бамбуковые палки — защита от палящих солнечных лучей.