Читаем Полкоролевства онлайн бесплатно

Врачи, медсестры, пациенты — все в переполненном и чересчур ярко освещенном приемном покое отделения неотложной помощи — повернулись на шум. Старуха в крайнем возбуждении с невиданной силой металась на каталке.

— Не смейте, — кричала она, — не смейте твердить, чтоб я успокоилась! Я не успокоюсь, и не мечтайте!

— Все в порядке, миссис, все хорошо. — Пожилая сиделка всем телом навалилась на каталку: девяностолетняя старуха дрыгала ногами, и сестра никак не могла их удержать.

— Люба, ты куда мои туфли подевала? Отбирать одежду запрещено! Ты зачем мою прячешь?

— Как разошлась! — обратилась врач в хиджабе к щуплому мужчине, она измеряла его пульс. — Третий случай за день. Энстис Адамс, наш постоянный пациент, как и вы, мистер…

— Бернстайн, Джо Бернстайн. — Мужчина улыбнулся.

— Доктор Стимсон решил вести учет всех пациентов старше шестидесяти двух, которые свихнулись. — Доктору Хаддад не следовало говорить такое больному.

— Эпидемия Альцгеймера? — Бернстайн усмехнулся.

— Рада услышать от вас диагноз, мистер Бернстайн.

— А может быть, они имитируют Альцгеймер? — Бернстайн все еще улыбался. — Или такого не бывает?

Если доктор Хаддад и передала этот разговор доктору Стимсону, заведующему отделением неотложной помощи, то исключительно следуя искушению повиниться; врачу негоже обсуждать с пациентом других пациентов.

— Я спросила, чем он занимается, а он ответил: «Моя тема — „Сценарии конца света“». Право, не знаю: он шутит или у нас еще один свихнулся.

— Крошка Бернстайн со своей неизменной улыбкой. — В другом конце помещения доктор Стимсон увидел жену Джо, которая пришла забрать мужа домой. — В последний месяц он к нам зачастил, и мне пришлось ему сказать, что он неизлечим. Я думал, он спросит, сколько ему осталось, а он только усмехнулся и сказал: «Одним деревом в лесу будет меньше».

— Что с ним? — спросила за завтраком Бети, дочь Джо Бернстайна, через пару месяцев после очередного возвращения отца из больницы.

Дженни, жена Джо, смотрела на мужа через стол, как всегда нежно и озабоченно. Джо только что объявил, что снял офис в две комнаты на Западной Пятьдесят седьмой улице.

— Там было женское ателье, хозяевам пришлось его закрыть, — сказал он.

— Милый, ты же знаешь, — сказала Дженни, — лишние нагрузки тебе вредны.

Джо ушел с поста директора Конкорданс-центра, старой и уважаемой научно-исследовательской организации в Коннектикуте, вскоре после атаки на башни-близнецы — тогда ему впервые поставили диагноз, и они с Дженни вернулись в Нью-Йорк. Теперь, десять лет спустя, он договорился встретиться за обедом со своим приятелем из компании, которая публиковала материалы Конкорданса. Они задумали новое дело: авторитетное издание своего рода энциклопедии — «Полного компендиума сценариев конца света». Бети спросила мать примерно о том же, о чем в отделении неотложной помощи спрашивали себя доктор Хаддад и доктор Стимсон: «Он клоун или псих?» Она была из тех детей, которые хамят родителям, пусть те и отвечают им с неизменной вежливостью.

— По-моему, — сказал ей Джо, — ты бы сама с удовольствием занималась этим делом со мной вместе.

Дженни виновато хмурилась: мать была миловиднее дочери. Ее тонкое живое лицо старело красиво, ослепительно белые волосы оттеняли смуглую кожу. В поездке по Италии Дженни разглядела на картине Пьеро делла Франчески черты дочери в святом Юлиане: массивные челюсти, тяжелый подбородок, обвисшие щеки, маленький скорбный рот. До чего ж это горько и несправедливо: святой на фреске был непостижимо прекрасен, а дочь — тогда она стояла рядом, а теперь сидит напротив — была дурна собой. Бедняжка Бети! Уменьшительная форма имени стала не столько свидетельством ее прелести, сколько компенсацией за отсутствие таковой.

— Не представляю, — сказала Дженни мужу, — как ты можешь жить…

— Жить? — спросил Джо.

— …в постоянном ожидании…

— Ожидании чего?

— Папа ждет вознесения на небеса, — подсказала Бети.

Увлечение отца проповедником Гарольдом Кемпингом, провозглашавшим с телеэкрана неотвратимость Судного дня и конца света, ее бесило. Бети выключала телевизор, отец тут же его включал: «Подожди-подожди! Он назовет день!»

Названный день наступил — и миновал.

— Бедняга Гарольд ошибся в расчетах, не постиг божественного замысла, — сказал Джо, — вот и схлопотал инсульт.

— И из этого ты заключил? — спросила Бети.

— «Если этому сейчас не бывать, то все равно оно неминуемо»[1].

— Но что именно? — добивалась Бети. — Что неминуемо?

— Мы гадаем, почему евреи не выбрались из Европы, пока это было возможно, а сами остаемся здесь, на Манхэттене.

Вторым сотрудником Джо стал Бенедикт, сын его старого друга, покойного Берти Фридгольда. Бенедикт был из тех мужчин, что похожи на детей, которыми были некогда, но вымахавших и вечно насупленных.

О «Полном компендиуме» Бенедикт говорил не без иронии.

— Детьми, — рассказывал он Гретель, девушке, с которой жил, — мы всегда рисовали дядю Джо Бернстайна как человечка из палочек. А этот офис ему нужен, чтобы там предаваться своим завиральным идеям. Ну и Бети, свою зануду дочку, занять чем-то.

Гретель (она служила в австрийском консульстве) заметила:

— Ну да, а еще он знал, что и ты ищешь работу.

Бенедикт не нашелся, что ответить. И сказал:

— Первую неделю я только разбирал его библиотеку: книги о древних наводнениях и все, когда-либо и кем-либо написанное, о метеорах, пророчествах гибели мира и Страшном суде всех видов.

Джо — как всегда с улыбкой — вошел в комнату, которую Бети и Бенедикт делили с Элом Лессером — последним из нанятых им сотрудников, молодым компьютерным гением из Гарварда. Сегодня завиральной идеей Джо было антивоенное биологическое оружие.

— Ах, Бенедикт, как нам не хватает твоего отца. — Бернард Фридгольд был известным эпидемиологом, и Конкорданс-центр нередко обращался к нему за консультацией. — Проект назовем «Насморк». Подберите специалистов по производству, хранению, транспортировке и стратегическим средствам доставки возбудителей простуды в оперативные штабы каждой из двух противоборствующих сторон. Обе армии, ни о чем не ведая, исчерпают свои запасы носовых платков и возжелают улечься в постель, а не воевать!

Бети возвела очи горе. Эл и Бенедикт не спускали глаз с Джо — ему были привычны такие взгляды: собеседники ожидали ударной концовки, но не распознали ее. Он усмехнулся, сказал:

— Это только идея, — ушел в свой кабинет, но тут же вернулся: — Проект «Неисправная кнопка». Найдем хакеров, они выведут из строя кнопку, и ядерная бомба не взорвется.

— А есть ли такая кнопка?

— Вряд ли, — ответил Джо. — А потому положимся на закон Мэрфи: «То, что должно взорвать ядерную бомбу, может выйти из строя».

— Ну папа!

Джо протянул Бети брошюрку в ярко-красной обложке, озаглавленную: «Авторитетное руководство по терроризму».

— И что я должна с этим делать? — спросила Бети.

— Свяжись с экспертами Конкорданса, список я тебе дам, они могли бы дать нам статьи по способам нападения, оружию, направлениям ударов, источникам финансирования, целям.

— По-моему, Бенедикт считает, что ты спятил, — сказала Бети, когда они возвращались домой. Отец обдумал ее слова:

— Что ж, может быть, он и прав, — сказал он.

Джо Бернстайн не ждал, что раздражительную Бети, или кроткую Дженни, или этих заносчивых юношей в офисе мысль о надвигающейся катастрофе поглотит так же, как его. Сон, завершающий их еще короткие жизни, не был привязан к урочному часу; они не могли представить себе собственный конец, а значит, не верили в него. Джо ставил себе в заслугу то, что внимательно следил, как развивается его болезнь, и ставил в заслугу человечеству то, что со времен Ура Халдейского до наших дней оно с охотою играет идеей собственного конца. На дверях офиса на Пятьдесят седьмой улице и на фирменных бланках Бернстайна красовалась эмблема: широко открытый глаз.

Как-то утром Джо позвал всех в свой кабинет и кивнул на окно, выходящее на Пятьдесят седьмую улицу.

Бенедикт подсознательно ощущал завывание «скорой помощи», увязшей в пробке на пересечении с Седьмой авеню, еще из соседней комнаты.

— Окажись я в последний раз в ней, — заметил Джо, — и сценарий моего конца света мог бы осуществиться!

— Ну папа! — протянула Бети.

А Бенедикт все смотрел в окно.

— Вот что я вам скажу. Сиди я в той «тойоте», подумал бы: если уступлю дорогу «скорой», то завязну за белым внедорожником, а обойти автобус «скорой» не помогу. Поэтому я бы не стал ничего предпринимать. Так обычно и поступают.

— Так, — подтвердил Джо, — обычно и поступают. А теперь представь — средь бела дня теракт в Мидтауне[2]. Ни одна «скорая» не пробьется. Люди забьют Ист-драйв и Уэст-драйв — они же не будут знать, что мосты перекрыты.

Эл был слишком молодой, фильмов времен Второй мировой видел мало, войну представлял себе плохо и поэтому вопросительно взглянул на Бенедикта: «Что-что?!»

Когда все трое вернулись к себе, Эл повторил свой вопрос вслух:

— Что еще за теракт средь бела дня в Мидтауне?

— Террористы идут! Террористы идут! — пропел Бенедикт.

Эл рассмеялся. Они повернулись — проверить, не слышит ли их Бети, которая сидела в дальнем углу комнаты. Она опустила голову.

Эл Лессер понизил голос:

— И почему он вечно улыбается?

— Ох уж эта ухмылка дядюшки Джо. Она у него в крови.

— Для чего здесь новый компьютер? — спросил Бенедикт у Джо.

— Я взял на работу Люси.

— Джо, Джо, ну скажите мне, что это шутка!

Люси была вдовой Берти Фридгольда и матерью Бенедикта.

— Пока не привезли стол, — сказал Джо, — она может сидеть за швейной машинкой.

До тех пор никто не удосужился выяснить, куда следует позвонить, чтобы кто-нибудь забрал наконец эту допотопную машинку с ножным электроприводом, десяток рулонов ткани — цветастой, полосатой, узорчатой — и коробки с катушками перепутанных разноцветных ниток, оставленные усопшим ателье женской одежды.

— Джо! — закричал Бенедикт. — На кой черт «Полному компендиуму» сдалась поэтесса семидесяти пяти лет с эмфиземой, для которой даже мейл послать проблема?

— А тебе известно, — сказал Джо, — что именно Конкорданс подкинул Вашингтону идею использовать сообщество литераторов, чтобы те, напрягши воображение, предсказали, какую гадость в следующий раз подкинет сообщество террористов?

— Джо, просили-то тех, кто писал научную фантастику! А мама занимается серьезной литературой.

— Она будет систематизировать современную литературу по катастрофам и составит отчет. А кто из вас хочет заняться тем же по фильмам-катастрофам?

— Только не я, — сказала Бети.

— Я! — вызвался Эл.

— Когда она начинает? — спросил Бенедикт.

— Сегодня, — ответил Джо.

То, что Люси Фридгольд держала листок с адресом, отнюдь не свидетельствовало (по крайней мере, в ее случае) о потере памяти. Она помнила, что даже студенткой не могла, заглянув в записную книжку, удержать номер телефона в памяти до конца набора.

Сегодня у Люси снова разболелась левая нога, ее донимал кашель, но Пятьдесят седьмая улица ей нравилась — масса людей шла вместе с ней, кто на запад, кто навстречу ей, кто сосредоточен на себе, кто говорит по телефону.

Понравился ей и необычный вестибюль. Его так и не отремонтировали. Мутные, в пятнах зеркала в позолоченных рамах под рококо. Джо велел ей воспользоваться рабочим лифтом, в прошлом грузовым, и подняться на двенадцатый этаж.

За дверью с изображением широко открытого глаза все умолкли — прислушивались к лязгу и скрежету прибывшего лифта. Кто бы оттуда ни вышел, он остановился и закашлялся.

Джо обнял старую приятельницу.

— Замечательно! — сказала она. — Подумать только, с Пятьдесят седьмой улицы попасть сразу в диккенсовский Лондон!

— Здесь было ателье, — сказал Джо. — Мне переуступили аренду две старые дамы, сестры, они снимали это помещение не один десяток лет. Мы тут все приберем, приведем в порядок — как следует подготовимся к тому, чтобы нас взорвали к чертовой матери.

— Да оставь все как есть, это так мило. Ты бывал в «Мэгэзин» у Мори? Диван там пахнет плесенью. А когда он установил новые компьютеры, то старую проводку не убрал. Кабели торчат из дыры в полу как семейка безголовых змей.

— Как там старина Мори?

— Я послала старине Мори рассказ под названием «Румпельштильцхен в неотложном»: о том — и не о том, — как «скорая» в последний раз отвезла Берти в неотложное отделение. Послала еще в октябре! А теперь июль.

Подобно героине Дороти Паркер[3], которая сутки напролет только и делает, что удерживается от того, чтобы позвонить своему возлюбленному, который не звонит ей, Люси не звонила Мори в «Мэгэзин». «Почему мне кажется, что мой рассказ отправлен куда-то в бесконечно расширяющуюся Вселенную? — так написала бы Люси, если бы решилась ему написать. — Сколько тебе нужно времени, чтобы прочитать миниатюрку в три странички?»

— Ты будешь сидеть в большой комнате с молодежью. Бенедикт тебе все покажет, — сказал Джо.

Бедняжка Бенедикт, думала Люси. Пристальный взгляд заменял Бети приветствие, Люси это знала и ответила улыбкой. Оба молодых человека были вполне милые. Эл Лессер все утро устанавливал для Люси компьютер, Бенедикт тем временем показывал ей офис. Люси старательно отводила глаза от огрызка яблока, застрявшего в проводах, выходивших из тыльной панели Бенедиктова компьютера, и, пока не уверилась, что сын на нее не смотрит, как ей ни хотелось, не закрывала папки, которые он вечно оставлял открытыми.

Бенедикт, в свою очередь, как ему ни хотелось, не сказал матери, чтобы она перестала кашлять.

Потом они все вместе спустились в закусочную в том же доме. Вернувшись в офис, Джо положил стопку книг на швейную машину и сказал:

— Можешь начать с этого.

— Так и сделаю, — ответила Люси, но сначала проверила домашний автоответчик. Убедившись, что из «Мэгэзин» звонков не было, взяла ручку и лист бумаги и написала: