Читаем Полёт на Сатурн (СИ) онлайн бесплатно

====== I ======

Эх, не велели мне об этом рассказывать, но молчать я просто не могу. По-моему, об этом должны узнать все. Минувшим летом с нами произошло такое… но давайте по порядку.

Меня зовут Вика, потому что я родилась 13 мая. Родители решили, что это довольно близко ко Дню Победы, и назвали меня Викторией. Бабушка думает, что все тупые, и каждому гостю, когда речь заходит обо мне, объясняет: «Виктория — значит Победа!»

Мама была против, она хотела записать меня Анной, а звать Нюрой (хоть от этого я спаслась), но бабушка с папой все решили за неё. Когда мне было всего полдня и врачи откачивали меня после первых лекарств, бабушка позвонила прямо в больницу и объявила маме: «Как мы с Антошей рады, что ты родила НАМ Викуньку!» А меня вообще не спрашивали. Если бы спросили, то я сказала бы, что хочу быть Ириной, Катей или Таней, как все.

В пионерском лагере, о котором я хочу рассказать, других Вик не было, так что путать меня вам ни с кем не придётся.

В общем, всё началось с путёвки.

— Наша Викочка поедет в пионерский лагерь! — сказал папа, помахивая этой самой путёвкой, которую он достал на работе с большим трудом (это скрывали сначала от меня, а потом велели скрывать мне).

— Викуся? Ни за что!!! — закричала мама и так треснула половником о кастрюлю, что все подскочили.

Они немножко поспорили, и бабушка решила, что Викунюсечка имеет право раз в жизни съездить в лагерь, потому что пионерский возраст уже уходит. А как бабушка сказала, так тому и быть, и через неделю я с брезентовым папиным рюкзаком сидела в большом грязном автобусе с надписью «Дети» и дышала горелой соляркой вместе с другими подростками лет тринадцати-четырнадцати, которые на детей уже не тянули. Автобусов было четыре штуки.

Меня провожала бабушка. Мы все очень громко галдели и махали из окна родителям, а они галдели ещё громче. Три или четыре мамаши рыдали в голос, как на свадьбе, но всех переплюнула моя бабушка. Она с силой стучала костяшками пальцев в моё окно и надрывно вопила:

— Викука! Викукочка! НЕ ПЕЙ НА НОЧЬ МНОГО ЖИДКОСТИ!

Мне захотелось провалиться. Я отвернулась, делая вид, что это не моя бабушка, но бабушка начала молотить в окно кулаками… «Сейчас она разобьёт стекло вдребезги, и все поймут, что Викука — это я», — подумала я, зажмурившись, но мне повезло. Автобус бибикнул, все зашумели ещё громче, и мы поехали. Бледные руки родственников соскользнули с оконных стёкол, и тут-то всё и началось.

Рядом со мной сидел мальчишка. Это во всех школах и лагерях такой дурацкий закон, что девочка должна сидеть обязательно с мальчиком, хоть за партой, хоть в автобусе, и нас всех тоже так рассадили. Можно подумать, если девочка сядет с девочкой, то автобус взорвётся.

Мальчишка был в очках, темноволосый, с очень аккуратной стрижкой и вообще весь такой культурный. В пионерской форме и при галстуке, как и все мы.

Сам по себе мальчишка интереса не представлял, но он сидел у окна (и слышал все бабушкины экзерсисы, что плохо), а я очень люблю смотреть в окно, когда куда-нибудь еду, и его надо было согнать. Короче, терпела я так минуты три, прикидывая, как к нему обратиться, на ты или на вы, а потом взяла и сказала:

— Мальчик, не могли бы вы уступить мне место у окна?

Я никогда ещё так не говорила с мальчиками. Любому из своих одноклассников я бы сказала: «Подвинься, дурак».

— Да, да, конечно, — словно спохватился он, и мы поменялись местами, но смотреть в окно мне так и не пришлось: мы разговорились.

— Меня зовут Игорь, — сказал мальчик.

— А меня Вика, — представилась я, содрогаясь при воспоминании о прозвищах, которыми наградила меня бабушка. Хорошо, что бабок не пускают в лагерь! (Рано радовалась. Но всё по порядку!)

— Вы в первый раз едете в лагерь? — вежливо спросил он.

Я кивнула и глупо улыбнулась. До сих пор мальчишки лупили меня по голове или дёргали за косы, а я в ответ царапалась, и сейчас к своему стыду обнаружила, что совершенно не умею общаться с вежливым мальчиком.

Несмотря на свой возраст — а ему было не более четырнадцати, он вёл себя настолько по-взрослому, что я почувствовала себя рядом с ним первоклашкой. Да, я привыкла только защищаться! Впервые в жизни я видела порядочного мальчишку — и не знала, что делать. Уж этот-то мальчик не будет исподтишка колоть иголкой, украденной на уроке домоводства у девочек. И не будет подкрадываться на перемене, чтобы из-за спины намазать девочке глаз бальзамом «звёздочка». И голос у него уже взрослый, и говорим мы с ним на вы… Это меня-то звать на вы!

Мы беседовали, и я тщательно выбирала слова, чтобы чего не ляпнуть. Но даже простая беседа с ним была не такая, как с девочками. До сих пор все известные мне разговоры после знакомства шли по одному руслу.

«У тебя телевизор есть?»

«Есть».

«Смотрела вчера кино?»

«Ага».

«А помнишь, как они их…»

Игорь же ни словом не обмолвился о телевизоре.

— Вы уже выбрали свою будущую профессию? — спросил он.

— Ещё нет, — ответила я, и мне почему-то стало стыдно. Все девочки в нашем классе написали в анкете, что хотят стать врачами, и я написала за компанию, но бабушка возмутилась: «Будешь копаться в чужих болячках!» — и я перестала хотеть быть врачом, чтобы не копаться в чужих болячках. А других вариантов пока не придумала. — А вы?

— Я буду учёным, как мой отец.

— Это, наверно, очень трудная работа?

— Лёгких работ не бывает, — улыбнулся Игорь.

Я поняла его слова буквально и тут же нарисовала себе безрадостную картину, как я с утра до вечера, высунув язык, занимаюсь тяжёлой работой и жду не дождусь выхода на пенсию. После этого я вообще потеряла интерес к будущему и захотела навсегда остаться тринадцатилетней. И пусть бы на меня всю жизнь орали взрослые, а мальчишки били по башке, зато была бы радость жизни!

А Игорь рассказывал о работе своего отца. Я узнала, что учёные могут по несколько лет работать без отпуска, а то и без выходных. Отец Игоря совершил удивительное открытие в области космического кораблестроения — настолько удивительное, что ему чуть вообще не запретили работать над этой темой. Но потом подумали и всё-таки дали денег на исследования.

И исследовательская станция, которой командовал Игорев папа, находилась аккурат возле нашего лагеря. Она была секретным объектом, и на поверхности располагалась только небольшая её часть. А самое интересное скрывалось под землёй в бункере. У меня аж дух захватило от любопытства, когда Игорь это сказал.

— Там есть настоящий космический корабль — не такой, как «Восток» или «Союз». Совсем другой, и летает по-другому, не на ракетном двигателе.

— Что значит «летает»? Его уже запускали, что ли?

— Конечно! — у Игоря глаза горели, словно он не болтал с девчонкой, а смотрел фильм про индейцев. — Два раза запускали, но об этом не сообщали в новостях, потому что запуск был экспериментальный. Это многоразовый корабль. Огромный такой, весь металлический. Я был внутри и даже знаю, как управлять. Там ручного управления почти нет, всё ЭВМ делает. Ты только программы меняешь. А программы уже готовые, разные для разных полётов. На этом корабле даже на другие планеты можно летать!

— А не заливаешь?

— Да чистая правда! Я тебе и станцию, и корабль покажу, это всего-то два километра от лагеря. Думаю, отец разрешит.

Мы как-то незаметно перешли на «ты» — я не привыкла к официальному общению с ровесниками, и Игорь это заметил. Он вообще был очень внимательный. До встречи с ним я не знала, что мальчишки бывают умные. В нашем классе, например, они все придурки. Ну то есть все до одного, я ничуточки не преувеличиваю.

Только я расслабилась и собралась тоже что-нибудь о себе рассказать, как автобус резко затормозил, я от неожиданности ткнулась лбом в спинку переднего сиденья, и вожатый закричал:

— Приехали!

Мы все вылезли из автобуса (Игорь помог мне выйти), прошли через ворота на территорию лагеря, и я думала, что нам дадут привести себя в порядок и напиться воды с дороги, но нас всех, вылезших из четырёх автобусов, тут же прямо на асфальтовой дорожке, с рюкзаками и чемоданами построили и минут пятнадцать добивались, чтобы наши ноги находились на одной линии. Когда с геометрией было покончено, вперёд вышла толстая женщина в синем костюме и красном галстуке и пронзительным голосом закричала:

— Добро пожаловать в наш пионерский лагерь! Дорогие пионеры! Я начальник лагеря. Меня зовут Мария Ивановна. Я за вас за всех отвечаю, поэтому попрошу соблюдать дисциплину. На стене висит распорядок дня — внимательно прочтите. За ограду лагеря выходить запрещается. Также запрещается жечь костры, находиться на улице после отбоя и нарушать правила поведения в лагере. Все всё поняли?

Мы подумали, что вопрос риторический, и промолчали.

— Я спрашиваю, все всё поняли? — повысила голос начальник, и глаза её сверкнули.

В ответ раздалось нестройное мычанье. Мы не знали, что именно надо отвечать, и поэтому кто-то сказал «все», кто-то — «всё», кто-то — «да», а кто-то «поняли».

— Громче! — крикнула Мария Ивановна.

Мы замычали громче.

— Не слышу!

Мы замычали во всю глотку.

— Поняли. Следующее. Возле лагеря находится речка. Чтобы никто не смел ходить мыться без разрешения! Вожатые будут водить вас мыться в организованном порядке. А то утонете, а мы за вас отвечай. Нам наплевать, если вы утонете, нам до вас никакого дела нет, но мы не хотим из-за вас в тюрьму садиться. А то ещё подумаете, что мы за вас переживаем.

— Не подумаем, — пробурчал под нос какой-то мальчишка.

— Это кто это говорит с места? — ощетинилась начальник.— Выйди из строя!

Пацан вышел. Я ему не завидовала. Марья Ивановна песочила его минут пять, к ней присоединились вожатый, вожатая и ещё какая-то тётка неясного назначения, а мы все стояли, как дураки, и слушали. Пить хотелось ужасно.

Отпесочив, нарушителя водворили обратно в строй. Марья сказала пару слов о том, как страна о нас заботится, и тётка неясного назначения повела всех к врачихе, которая нас взвесила, а потом — в кладовку, чтобы отобрать вещи. Это была наша воспитательница Алевтина Панкратовна. Да, вы не ослышались — нам, тринадцатилетним лбам и лбихам, полагалась ещё и воспитательница. Потому что один вожатый не сладил бы с целым отрядом непослушных нас. Кстати, он велел выбрать председателя отряда, но мы свалили выбор на мальчишек. Пусть какой-нибудь пацан отдувается. Лично я уж точно не хочу быть председателем.

Нас поделили на мальчишек и девчонок и наконец-то развели по баракам, но плюхнуться на кровати и отдохнуть Алевтина не разрешила, потому что мять постель было нельзя. Называть барак бараком тоже не велела, сказав, что правильно говорить «корпус», а помещение называется «палата». Как в больнице. Палата для девочек была выкрашена изнутри грязно-синей краской снизу и белой извёсткой сверху, а между проходила красная полоса шириной в палец. Наша школа, дом пионеров и поликлиника, куда меня тащит бабушка при каждом моём чихе, выкрашены точно так же — будто и не уезжала никуда! Даже пыльные лампочки торчат на страшненьких проводах везде одинаково. Единственное, чем различаются подобные интерьеры — это надписи, выцарапанные на известке над красной полосой. У нас в палате было нацарапано слово на букву «ж».

Было нас пятнадцать девчонок, и мы первым делом перезнакомились. Выяснилось, что в группе семь Ирин, три Тани, Маша и ещё три девочки с особенными именами: Бама, Эра и Нинель (Ленин наоборот. А вот какого шута наоборот — непонятно).

Нинель, ясное дело, сразу стала Нинкой, с Эрой тоже почти не было проблем: Эрка — почти Ирка, а имя Бама задало жару всем, и самой Баме тоже. Во-первых, произнести такое без хохота человек в принципе не может, а во-вторых, очень уж она не подходила к этому имени. При слове Бама представляешь себе что-то большое и толстое, а эта девочка была маленькая и худенькая, с двумя крысиными косичками и очень тихим голосом. Представляю, как ей доставалось в школе и во дворе! И почему родители не думают головой, когда дают детям имена? Хотели повыпендриваться, ясное дело. А что дочери с этим имечком аж до шестнадцати лет жить придётся, забыли. В шестнадцать, сами понимаете, паспорт получит и имя поменяет. Если доживёт.

Насчёт председателя. Мальчишки отдуваться за всех тоже не захотели, и дело закончилось тем, что председателем выбрали эту самую Баму. Она упиралась, даже хныкала, но мы ей сказали, что это выбор отряда, и пришлось ей смириться, чтобы не посрамить честь дружины. Так её и записали в председатели.

В столовой на первой же кормёжке я увиделась с Игорем. Он улыбнулся, но не подошёл ко мне. Ну и не надо. В столовку ходили строем, но за едой разрешали садиться как угодно. Мы всегда сидели отдельно от мальчишек, потому что не хотели, чтобы нам плевали в тарелку. Мальчишки за столом ругались матом, и мы на них орали. А злющие как ведьмы поварихи орали на нас. Ещё в столовке стояла жуткая жара и воняло. У вожатых, воспитательницы и начальницы была привычка ходить во время обеда туда-сюда за нашими спинами и приговаривать: «Приятного аппетита! Приятного аппетита!» — а мы с благодарностью в голосе отвечали: «Спасибо!» Из-за этого кусок в горло не лез, и макароны с котлетой приходилось заталкивать в себя насильно. А ещё мы в столовке дежурили: чистили картошку, резали хлеб, разливали полезный борщ по тарелкам. Дежурным давали на один компот больше.

На речку нас водили тоже всех вместе, но места для купания были разные. Строгая вожатая требовала называть купальник купальным костюмом и делала вид, что слова «купальник» не понимает. А начальник лагеря не понимала слова «купаться» и говорила «мыться»: «Вожатый повёл первый отряд мыться на речку». За нашим отрядом был закреплён вожатым комсомолец Юра, но ему помогала комсомолка Люся. Она вела рисовальный кружок, учила девочек шить куклы из носка и сопровождала женскую часть отряда на пляж.

С двух до полчетвёртого в лагере было то, что принято называть МЁРТВЫЙ час. Никто, разумеется, не помирал, но спать среди бела дня тоже ни у кого не получалось. Все притворялись и лежали с закрытыми глазами, когда вожатая или воспитательница ходили между кроватями и заглядывали нам в лица — а ходили они постоянно, и половицы при этом скрипели и завывали на все голоса. Если у кого-то глаза были открыты, его начинали ругать. За что ругали, непонятно: то ли за то, что не уснул, то ли за то, что глаза, дурак, не закрыл. Шёпотом ругали, чтобы нас же не разбудить. Тут главное не хихикнуть.