Читаем Поляков онлайн бесплатно

Он был внешне скучным человеком. Он не рассказывал анекдотов, не веселил застолье, не плясал и не пел. Его могли назвать «сухарём», и это было справедливо. Он был аскетом, живя в то время, когда начальник его уровня обрастал привилегиями и обрядами начальственной жизни. У него никогда не было собственной машины.

И вот этот человек дал стране миллионы автомобилей.

Этот человек — Виктор Николаевич Поляков.

Но когда заходит речь о советских автомобилях, то за скучную верёвочку разговоров о производстве вытягивается масса тайн и загадочных историй. Начнёшь говорить о производстве, получится — о политике. Заикнёшься о политике, сразу вмешаются знатоки культуры. Будто вытащишь нужную книгу из огромной книжной кучи, — а на тебя уже летят тома по смежным специальностям, исторические фолианты и подшивки старых газет.

Вот она — жизнь, вот история страны, похожей на Атлантиду.

Пятнадцать лет прошло со дня исчезновения СССР с карты мира, а эти четыре буквы по-прежнему будоражат умы.

История автомобилей в России почти совпадает с историей СССР. Они пришли чуть раньше, в те времена, когда на дорогах царило лошадиное племя, а извозчики привязывали своим кормилицам мешки для навоза под хвост — чтобы не штрафовали городовые.

Наши автомобили были скроены нами по нашим же дорогам — как мы умели. Они жили и плодились под красным флагом — и продолжают жить теперь, когда на дорогах их теснят лаковые иностранные братья, не признающие родства.

Всё это время — время Виктора Полякова, человека, прожившего почти девяносто лет, заставшего бензиновые чудища «Руссо-Балта» и строительство первых автомобильных заводов, воевавшего на продукции этих заводов, делавшего свои советские машины, а потом с тоской наблюдавшего, как что-то затормозилось в огромном механизме страны. Как какие-то шестерёнки отскочили, как медленно начало стравливаться давление из систем, как, треща, начала отваливаться обшивка.

Это история человека, сплавленного с отраслью.

Это история отрасли, что была сплавлена с государством и занимала в нём особое место.

Это история государства, похожего на Атлантиду. Его нет, оно опустилось на дно сказочного озера — и нынешним жителям остаётся только бродить по берегу, обнаруживая в песке странные предметы, — звёзды и серпы, значки и грамоты. Есть озеро, на дне которого — надежды, боль, страсть миллионов предков, и поднимутся ли эти чувства на поверхность нашей памяти — неизвестно. Можно ли будет их понять, и какими новыми переживаниями обернутся они — никому не известно.

Есть береговые жители, которые через полтора десятка лет испытывают странное недоумение — будто, отойдя на расстояние, увидели величие статуи.

Но всё то, чем зарабатывают эти жители на хлеб, — сделано там, в исчезнувшем краю под названием СССР. Геологами разведаны недра, что питают нефтью весь мир, электриками проложены в те давние времена провода, по которым текут электроны к станкам. И станки, множество этих станков, сделаны в ту давнюю пору.

И бегут по дорогам другой страны миллионы автомобилей, живучих как кошки. Они скроены по особой мерке, так подогнаны к фигуре и карману жителей этих берегов, что живут долго. Среди этих автомобилей есть много достойных, есть такие, что до сих пор поражают инженерной мыслью и конструкторской смелостью, есть такие, что стали символом неуспеха в жизни.

Но есть особая порода четырёхколёсных механизмов, род самодвижущихся экипажей — который навсегда сплавлен с самим словом «автомобиль».

В СССР, когда человек спокойно, без стыда признавался в том, что у него есть автомобиль, это означало одно.

Это значило, что у него есть автомобиль «жигули».

Нет, существовали ещё «москвичи» — не очень удобные, куда чаще ломающиеся. Были «запорожцы», ставшие персонажами анекдотов ещё в семидесятые.

Было гордое стадо «волжанок». Но на чёрных «Волгах» ездили секретари райкомов, а на белых — директора рынков.

Поэтому, когда обыкновенный советский человек говорил, что у него теперь есть машина, это означало, что он купил «жигули».

Так вот, я буду рассказывать историю Виктора Полякова, который привёл этот автомобиль из Европы, построил для него инкубатор и сделал буквально членом семьи миллионов советских людей. Потому что большинство тех людей старше тридцати, что сидит сейчас за рулём, — начинали с них, лупоглазых «копеек», с «пятёрок» и «шестёрок». С казавшихся спортивными «восьмёрок», с машин отцовских и купленных на первые шальные деньги, с собранных по винтику и выигранных в лотерею.

Вот они — перед нами: в каждом дворе, на каждой сельской улице. Выглядывают из консервных банок гаражей-ракушек и из-под сугробов.

В них история нашей страны, история политических реформ, из которых многие неизвестны, история городов и краёв и история людей — от сборщика с пока ещё не автоматической отвёрткой в руках до генерального директора завода.

Вот что такое история автомобилестроителя Полякова.

В этой истории мало быта, её героям привычнее составлять документы и распоряжения, чем вести живой разговор с потомками. Лозунги прошлого иногда кажутся смешными.

Личных документов отца народного автомобиля практически нет.

Мы восстанавливаем его жизнь вместе со временем. Он гнал от себя журналистов, будто те могли отнять лишнюю минуту у работы, принципиально не писал мемуаров.

Вот вам, читатель, в заключение два документа, два машинописных свидетельства — вместо характеристики:

Центральная научно-техническая библиотека

Министерства автомобильной промышленности СССР

Уважаемый товарищ Поляков Виктор Николаевич!

ЦНТБавтопром по заданию руководства Министерства автомобильной промышленности СССР готовит к изданию библиографический указатель «50-летие Советского автомобилестроения», в который войдут материалы, написанные специалистами автомобилестроения.

В связи с этим просим Вас представить в ЦНТБ не позднее 10 июня с. г. перечень Ваших трудов, книг, статей и других материалов.

Директор ЦНТБавтопром

Афонина К. А.

Директору Центральной научно-технической библиотеки автомобильной промышленности тов. Афониной К. А.

Уважаемая Клавдия Алексеевна!

На Ваше письмо о высылке перечня трудов, книг, статей и других материалов сообщаю, что тов. Поляков В. К. не имеет своих трудов, книг, статей и других материалов.

11. 06. 1974^{1}

Помощник Генерального директора

В. Суслова

Они сошли с поезда утром. У поручней вагона светился масляный фонарь, незнакомая земля была пуста и холодна.

Но они преодолели почти недельное путешествие, одна станция — Тайга — своим именем говорила многое. Решение было принято, и первый шаг на новую землю уже не значил ничего. Мужчина сошёл первым, подал даме руку. Спустили на землю девочку. Чемоданы принял сгустившийся из воздуха носильщик. Но вокзала видно не было — туман окутывал несколько деревянных зданий. То, что было перед ними, не было городом.

Они шли по деревянным настилам поперёк путей. Путей было много — даже по московской вокзальной мерке. Чемоданы плыли впереди.

Одно бревенчатое здание со скошенной крышей, пакгауз, другое — чистенький белый домик, наконец, вокзал — но не город, а преддверие его.

Дальше нужно было ехать на лошадях — к ним нёс уже носильщик небогатые чемоданы. Извозчик заломил неслыханную цену — два рубля. Сторговались, впрочем, на полуторах.

В этой начинающейся новой жизни всё было важно, и вот взгляд скользнул по вывеске «Межениновка». Имя было женское, гордого имени «Томск» нигде видно не было. Томск был целью и надеждой на будущее. К нему был привешен твёрдый знак, модный ныне, но тогда естественно удлинявший мужские имена.

Город был мужской, бедовый.

Город Томск — странный город, судьба его не проста.

То выпадет ему счастливая карта, расцветёт он и воспрянет, а то отнимут у города что-то — и зажмётся он и спрячется в тени своих соседей.

А началось всё в веке семнадцатом, когда в Москве ещё сидит Борис Годунов, машет рукой на восток — все государи того времени тянулись к Востоку. Границы были зыбки — это на западе был размечен каждый лесок, каждое поле.

А на востоке сидят тюрки да присоединённые только что татары, башкиры да мордва. Много народов бьют челом русскому царю. Конца этому простору не видно.

И вот машет Годунов-царь, велит строиться. Выводят писцы: «Под город место высмотреть, где пригоже, и на чертеже начертить, и велети место очистити и прося у Бога милости город поставить в крепком месте». Борис Годунов не просто основал Томск, он вколачивал гвоздь в новый забор, в границу царства. Он строил не сад, но крепость.

Место было благоприятным — и князь Тоян кланяется царю издали, да не униженно, потому он теперь русский подданный — обещает верную службу и охрану края. Медленно движется на восток граница русского царства, едут туда новые люди, по большей части отчаянные.

Пришли на реку Томь две казачьи сотни. Гаврила Писемский — начальник одной, а Василий Тырков — второй. Нашли место не сами — навстречу им выходят люди Тояна — снова кланяются. Отматывается обратно история, сначала власть приходила с востока, давала ярлык на княжение, текла с восхода на закат разная дань. Теперь обратно течёт дань, соболиная река, а на восход едут начальники.

Встали казаки, вколотили на Воскресенской горе острожную стену, стена с севера, обрыв напротив. Потом прибыл из Тюмени атаман Дружина Юрьев, привёз полсотни стрельцов да двух пушкарей. Застучали топоры — человек двести строили крепость. Сейчас — одна артель, а тогда — целая армия. Говорят, что закончили форт на реке Томь у впадения Укшуйки 7 октября 1604 года — так ли это точно, верен ли дневной счёт — нам неведомо. Писемский с Тырковым отписали в Москву, провернулись колёсики государственной машины, скрипнули писцовы перья — и получила крепость звание «Томский город». И историк Миллер спустя века напишет: «И по долговременном искании лучшего и способнейшего места в тамошней стране найти можно не было». А историк Миллер своё дело знал — немец из Ганновера, он описал Сибирь так, что до сих пор его записки не потеряли своего значения. Историк Герард Фридрих Миллер отдал России почти всю свою жизнь — и пятьдесят лет был академиком Петербургской академии наук.

И не зря вколочена в гору стена — волна за волной приходят непокорные племена, скачут на низкорослых лошадках всадники в мехах, осада следует за осадой. Да только потом граница движется дальше, к большим рекам, возникает Красноярск-город. Всё дальше отодвигаются враждебные племена. Перестают впиваться в плотный острожный частокол стрелы — последний раз при Петре I отгоняют от стен Томска казаки неприятеля. Рубеж веков семнадцатого и восемнадцатого встречает Томск не пограничным, а торговым городом.

По Московскому тракту везут из Европы разные разности, другие диковины едут в телегах и санях по Иркутскому тракту. Ямщики селятся вдоль дорог, государев люд зорко смотрит за караванами, а на дорогах купца уже поджидают лихие люди.

Медленно, будто суп на слабом огне, доходит до готовности город Томск. Густеет в нём жизнь, складываются её правила, крепчают дома, множится люд в Томске. Город спускается с горы — к Пескам, к Уржатке, к Заозёрью и Заистокам, к Верхней и Нижней Еланям.

Это уж потом, при Александре II, станет Томск губернским городом не хуже прочих. Потечёт из тайги золотой ручеёк, золотая жила заблестит на карте. Половина сибирского золота — золото томское. Полета пудов — вот вам томский драгоценный металл, богатство одних и разбойная зависть других. Ещё больше густеет жизнь в настоящем губернском городе.

Это не Аляска американской мечты, это не Джек Лондон конца девятнадцатого века — то середина этого века. Закон — тайга. Губернатор — почти царь. А золотопромышленник иногда сильнее губернатора, потому что сила его на дне деревянного лотка — это обильный золотой песок Мариинской тайги. Где золото — там жизнь. Снова рисковый народ едет на восток, новые люди уже не брёвна колотят в томскую землю, а ставят каменные дома — вот их уже пятьдесят, и плывёт над Томью тяжёлый малиновый звон, когда звонари тянут верёвки на десятке колоколен. Тянутся всё дальше улицы, расходятся веером от Воскресенской горы, богат город Томск.