Читаем Пограничные были онлайн бесплатно

Сержант Гапонин тяжело поднялся с кровати, застегнул ворот гимнастерки, расправил ее под ремнем. Третий день он чувствовал себя отвратительно. И все же к моменту, когда нужно было отдавать приказ выходящему на границу наряду, он с трудом, но преодолел недомогание.

— Приказываю... выступить на охрану государственной границы... — Голос его твердел.

Солдаты четко повернулись и вышли из помещения. Сразу же за порогом ветер бросил им навстречу охапку колючего, как песок, снега и пробрался под полушубки.

Проводив наряд, Гапонин оглянулся на спящего Гапурова и решил пока не будить его. Тому предстояло дежурить всю ночь — и за часового, и за дневального. На себя он уже не надеялся.

Гапонин подошел к аптечке, висящей на стене, достал таблетку аспирина и бросил в рот. Нагнувшись к печке, он открыл дверцу и подбросил полено. Оно сразу вспыхнуло и осветило его усталое и обросшее лицо. Посмотрев на играющие языки пламени, он захлопнул дверцу. От ее стука проснулся Гапуров, потянулся и весело сказал:

— Такой сон видел, товарищ сержант. Иду по городу, а на каждом перекрестке шашлычная. Шашлычник зазывает покупателей: «Ай, свежий шашлык! Ай, румяный шашлык! Подходи, пожалуйста!» У меня страсть как разгорелся аппетит. Подхожу, и вдруг... Стук! Открываю глаза, а я здесь.

Прищелкивая языком, он поднялся с койки, налил в кружку чая. Выпил, оделся и, взяв оружие, доложил:

— Рядовой Гапуров к службе готов!

— Добро, Чары! Поглядывай во дворе и слушай телефон. Вернутся Росляков и Паландин — разбуди.

— Хорошо, сержант, хорошо. Не беспокойся. Все будет сделано... — Последние слова Гапуров произнес с явным акцентом.

О телефоне Гапонин сказал на всякий случай. Но был твердо уверен, что на заставе предпринимают сейчас все возможное, чтобы восстановить связь с постом.

Три дня назад они ранним утром сменили пограничный наряд на этом самом отдаленном и самом высоком посту. А ночью поднялась метель. Связь с заставой прервалась. Занесло все тропы и ущелья. В горах начались обвалы. О смене нечего было и думать. Вот тогда-то Гапонин и приказал Гапурову собрать все продукты и ограничить их выдачу. Сержант понимал, что метель может продлиться неделю и даже больше. И все это время им, четверым пограничникам, оторванным от заставы, придется быть на посту.

Из продуктов у них оставались буханка хлеба, пшенная крупа, которую солдаты недолюбливали, три банки рыбных консервов, пачка сахара и чай.

На четвертый день Гапонин заболел.

Вначале он старался скрыть это от подчиненных. Но Гапуров, проснувшись однажды, услышал, что сержант с кем-то разговаривает. Он приподнялся на локте, прислушался и вдруг понял, что командир бредит.

Утром он заставил сержанта принять несколько таблеток. Но они не помогли. Температура не спадала. Гапонин метался на койке в бреду.

Тогда солдаты решили поочередно дежурить около командира. Он часто впадал в забытье, но приходя в себя, неизменно спрашивал:

— Связь есть?

И слышал один и тот же ответ:

— Никак нет, товарищ сержант...

Ночь. Рядовой Росляков шел впереди, прокладывая тропу в глубоком снегу. Идущему сзади Паландину было легче. До поворота, куда обычно наряды доходили за двадцать минут, Росляков потратил тридцать пять. Под козырьком скалы присели отдохнуть.

— Да, погодка, — заговорил Паландин. Он тяжело дышал. — Интересно, сколько еще дней продлится метель?

— Неделю, как минимум, — отозвался Росляков. Он знал это по опыту прошлых зим.

В горах такие метели обычно вызывали снежные обвалы, которые огромными лавинами обрушивались на дороги и тропы. На очистку их посылались большие группы людей с бульдозерами и тракторами.

Паландина очень беспокоило отсутствие связи с заставой. Будь дорога, им давно бы уже прислали смену. Сидели бы они сейчас в кругу друзей на заставе и слушали нескончаемые байки Ивана Коржика. Нередко героями их был кто-нибудь из присутствующих.

Не обошел Коржик вниманием и самого Паландина. Все знали, что он сочиняет стихи. Иван изобразил его в роли мечтателя-поэта, написавшего лирические стихи о девушке, которую он ни разу не видел. Поэт встречается с девушкой и разочаровывается: то, что он создал в своем воображении, не соответствовало действительности. Смеялись долго и от души.

На Коржика нельзя было обидеться. Ведь он делал все без злобы. Ребятам это нравилось, и часто они сами просили его рассказать что-нибудь повеселей. Коржик охотно откликался на просьбы. Сейчас, вспомнив об этом, Паландин улыбнулся. На него, горожанина, попавшего впервые на заставу в горах, непривычно давила тишина. Он раньше не представлял себе, что могут быть такие безлюдные и отдаленные места.

Своей девушке он писал: «Поверь, Наташа, застава наша расположена в таком безлюдном месте, что тут можно скорее встретиться с тигром, чем с человеком».

— Идем, — услышал он голос Рослякова. И все сразу отодвинулось на задний план. Нужно было опять идти по глубокому снегу, подставляя лицо холодному ветру.

Потом они еще отдыхали дважды. Сидели молча. Паландин не решился заговорить первым, а Росляков был вообще немногословным. Недаром Коржик назвал его молчуном. Он так и начал рассказ о нем:

— Жил-был молчун... — И все посмотрели на Рослякова. А потом так и закрепилось: «Спроси у молчуна» или «Иду в наряд с молчуном».

Паландину иногда казалось, что Росляков заблудился, и они находятся по ту сторону границы, идут по чужой земле. Он несколько раз собирался сказать об этом старшему наряда, а потом вдруг узнавал то выступ скалы, то какой-нибудь знакомый камень и успокаивался.

Ему только было непонятно одно: зачем идти в такую погоду на границу? Какой дурак рискнет сейчас ее нарушить? А если даже рискнет, то погибнет, не дойдя до цели. Да потом ведь у них особые обстоятельства: связи с заставой нет, продукты кончаются. Им только бы дотянуть до хорошей погоды. А когда это будет — неизвестно. И зачем нужно идти именно к этому злосчастному ущелью? Ведь оно так далеко от поста. Да и Росляков хорош! Вот уж настоящий молчун.

Был бы здесь начальник заставы! Паландину нравится всегда подтянутый и одинаково строгий со всеми капитан. Именно ему он впервые показал свои стихи. Начальник заставы тогда внимательно полистал тетрадь и, выбрав одно стихотворение, преподал Паландину настоящий урок поэзии, разгромив стихотворение от первой до последней строчки. Но в заключение сказал:

— А вообще — дело хорошее. Нужно только знать теорию стихосложения.

Капитан Золотарев ежедневно напоминал солдатам:

— Пограничник — это человек, лично отвечающий перед народом за надежную охрану границы.

Сейчас вспомнив об этом, Паландин застыдился минутной слабости и бодрее зашагал за Росляковым.

Чары Гапуров посмотрел на сержанта, метавшегося в бреду, и сокрушенно покачал головой.

— Плохо. Совсем плохо. Что делать? — спрашивал он себя и сам же отвечал: — Принимать лекарство нужно. Лежать нужно. А сержант встает с постели. Вернутся ребята, нужно будет посоветоваться.

Гапуров неторопливо подошел к телефону, снял трубку и покрутил маленькую ручку.

— Застава! Застава! Молчишь? — в трубке не было слышно ни привычных гудков, ни пощелкивания, но Чары сказал: — Товарищ капитан, докладывает рядовой Гапуров. На посту все в порядке. Росляков и Паландин в наряде. Я — дневальный. — Чары оглянулся на сержанта. Тот лежал на кровати и неразборчиво что-то бормотал. Гапуров осторожно положил трубку на место и решил сделать обход поста.

На дворе по-прежнему мела метель. Чары постоял немного под навесом, и когда глаза привыкли к темноте, пошел вдоль поста. Невдалеке он различил большую пристройку, где хранился уголь и дрова. Все это было доставлено сюда еще летом, потому что сейчас, зимой, это было невозможно.

Со всех сторон к домику подступали горы, высокие и неприступные, и поэтому даже в ясные дни сюда никогда не проникало солнце. Чтобы посмотреть на небо, нужно было высоко поднять голову, придерживая шапку. На вершинах гор даже летом лежал снег. Среди них домик поста казался игрушечным.

Обойдя домик поста, он зашел с подветренной стороны, прислонился к стене и стал наблюдать вокруг. Всюду гулял ветер. Чары подумал о Рослякове и Паландине. Он представил их, голодных, холодных, лежащих в снегу. Да, нелегко им там!

От недоедания он чувствовал слабость, не хотелось двигаться. Немного кружилась голова. Перед глазами порой вспыхивали огненные шары. Хорошо бы сейчас съесть немного румяного и теплого чурека. Бывало, мать готовит плов, а Чары, не дожидаясь вкусного блюда, ломает чурек и бежит с ним на улицу. Когда все готово, мать зовет домой Чары. Но ему не хочется прерывать игру с ребятами, и он говорит матери:

— Я не хочу кушать, чурека наелся...

А иногда, уступив настойчивости матери, он шел неохотно домой и садился за стол, зная наперед, что ее строгость может обернуться наказанием.

«Что это я размечтался? Видимо, начинают сдавать нервы. Держись, Чары, держись. Вот сейчас ты еще раз обойдешь вокруг поста и тогда только позволишь себе войти в помещение», — рассуждал он, но продолжал стоять на месте. «Раз, два, три! Вперед!» — Чары оттолкнулся от стенки и пошел.

Сделав обход, он вошел в помещение.

Около чайника уже хлопотали вернувшиеся с границы Росляков и Паландин.

— Здорово, Чары! — тихо поздоровался Росляков.

— Салам, салам, — отозвался Гапуров. — Сейчас пир устроим. Отгадайте, чем я буду вас угощать?

— Гуляшом?

— Нет!

— Пельменями?

— Нет! — он повернулся к шкафу.

— Закройте глаза. Теперь откройте!

Росляков и Паландин уставились на руки Гапурова.

— Что это?

— Хлеб! Настоящий серый пшеничный хлеб! Ясно?

— Не совсем. Где это ты его взял? — спросил Паландин.

— Знаешь, когда в детстве отец приносил подарки, он всегда говорил: «Это зайчик прислал». И я верил.

Они сели за стол и аккуратно разделили хлеб на четыре равные доли.

— Никогда еще не ел ничего вкуснее хлеба. Спасибо, Чары, — поблагодарил Росляков, допив чай.

Солнце едва растопило громадную толщу из серых свинцовых туч, когда солдаты вышли из теплого помещения поста. По-прежнему шел снег и мела поземка. На границу шли Росляков и Гапуров.

Голод с каждым днем все больше и больше давал о себе знать. Ослабли все, а сержант не мог даже подниматься с кровати.

— Вот прорва! Метет и метет...

Гапуров глубоко вздохнул. Постояв, они пошли дальше.

Им предстояло сегодня обойти самый опасный участок, где особенно круто над тропкой нависла скала. Для безопасности здесь проходили по одному. Гапуров остановился, дожидаясь, пока Росляков не мигнет ему фонариком. И вдруг он услышал глухой шум, словно из огромного мешка посыпалось зерно. Чары мгновенно понял: обвал! Вниз двигалась снежная лавина. Срывающимся голосом он закричал:

— Обвал! Спасайся! — и не успев что-либо предпринять, почувствовал, что тяжелая лавина сбила его с ног.

Росляков сквозь нарастающий шум расслышал голос Гапурова, но в ту же секунду его с головой накрыло снегом. Когда шум утих, он понял: выход из-под скалы ему закрыт. Оказавшись в своеобразной ловушке и чувствуя свое бессилие, Росляков присел, скрипнул зубами.

И вдруг откуда-то справа солдат почувствовал легкое дуновение ветра. Он кинулся туда и сразу же обнаружил небольшую щель между козырьком скалы и завалом. Не раздумывая, принялся расширять отверстие, но сверху продолжал валиться снег, засыпая брешь.

Обессиленный, он уже не ощущал прикосновения снега к телу. Ему было нестерпимо жарко. Хотелось лечь и не двигаться. Но мысль о судьбе товарища подстегнула Рослякова, и он с новой силой принялся за работу.

С трудом ему удалось проделать небольшой лаз, и он выбрался из ловушки. Шатаясь, встал на ноги.

— Гапу-у-у-ров! Чары-ы-ы!

— Я-я-я-я, — послышался откуда-то снизу голос Гапурова.

— Ты где?

— Здесь, внизу...

Со всеми предосторожностями Росляков опустился на дно ущелья и еще раз окликнул Гапурова.

— Я здесь, здесь, — отозвался Чары.

Ориентируясь по голосу, Росляков в снежном море отыскал товарища, который пытался подняться на ноги.

— Что, Чары?

— Я сейчас, Владик... Помоги мне немного... Ногу больно...

Росляков нагнулся, снял с него валенок и стал ощупывать ногу. Гапуров вскрикнул.

— Больно?

— Да.

— Ты потерпи, Чары... Я тебя в один момент доставлю на пост...

Он с трудом взвалил Гапурова на спину, взял в руки автоматы и осторожно стал подниматься наверх, к тропе. А до поста — километра полтора.

Чары досадовал:

— И надо же быть этому обвалу...

А Росляков думал о другом. Только благодаря случайности они оба остались живы. Правда, неизвестно, что у Гапурова с ногой. Но зато оба живы. Живы, черт возьми!

Успокаивая себя, Росляков медленно поднимался к тропе, по которой они недавно прошли...

Росляков лежал впереди Паландина у самого выступа скалы. А снег все шел и шел. Облепленные им солдаты были похожи на огромные снежные призраки: неповоротливые и неуклюжие. Рослякову не впервые коротать такие метельные ночи в наряде.

Правда, Росляков за свою службу ни разу не задерживал нарушителей. Но всегда помнил, как капитан Золотарев говорил солдатам: «Нарушитель скорее всего может появиться там, где его меньше всего ожидают».

Росляков — сибиряк, охотник. Последнее обстоятельство наложило отпечаток и на его характер, он мог часами лежать на одном месте в наряде и не двигаться. Его напарники всегда удивлялись этому качеству. Несмотря на свой огромный рост и могучую силу, он был самым безобидным человеком на заставе.

Как-то зашел спор: сможет ли Росляков согнуть подкову? Он отмахнулся от ребят, но они все его донимали. Наконец он не вытерпел и пошел на конюшню. Все, конечно, повалили за ним. Он спокойно взял в руки подкову, напрягся так, что в плечах затрещала гимнастерка, и когда разжал руку, все увидели, что подкова была овальной формы, похожей на яйцо.

Росляков лежал в сугробе, засыпанный снегом, и вглядывался в темноту ночи: кругом белым-бело, точно на горы набросили огромное покрывало. Солдат думал об этой снежной ночи и... о еде. Он ощущал сильный голод, и ему казалось, что никогда он так не хотел сытно поесть.

Об этом же думал и Паландин. И еще ему было холодно. Казалось, что ветер пробирается под гимнастерку и гуляет там по спине, хотя одет он был в ватные брюки и добротный полушубок. А ведь где-то читал, что одежда, сама по себе, не греет, она только сохраняет тепло тела. «Значит, — думал Паландин, — во мне очень-очень мало тепла. Хорошо бы сейчас очутиться в помещении поста».

— Леня! Леонид! — позвал его Росляков.

— Что?

— Который час?

— Три.

Осталось пролежать еще час — и можно будет уходить из этого промозглого Узкого ущелья, к ребятам, где их ожидает тепло и горячий чай.

Чтобы отвлечься, он стал думать, что когда-нибудь настанет время и совсем не будет границ. Хорошее это, наверное, будет время. Люди заживут в мире и дружбе, будет одно государство: государство трудящихся. Не будет ни войн, ни распрей, не будет у людей секретов друг от друга, не будет ни шпионов, ни диверсантов. Тогда не нужно будет лежать в снегу и ждать, ждать: пройдет нарушитель этой ночью или следующей? Пройдет сейчас или часом позже, когда они уйдут отсюда? А что будет, если они с Росляковым уйдут отсюда, а нарушитель пройдет?