Читаем Под маской англичанина онлайн бесплатно

Разговор с Юттой Круг об изгнании

с послесловием Уве Соукупа

btb

www.btb-verlag.de

Группа издательств Random House fsc-deu-100

1-е издание

Одобренное издание карманного формата, декабрь 2008

btb Verlag in der Verlagsgruppe Random House GmbH, München

Copyright © der Originalausgabe 2002 Deutsche Verlags-Anstalt,

München, in der Verlagsgruppe Random House GmbH

Оформление обложки: semper smile, München

Фото на обложке: ullstein-bild/teutopress

Печать и переплёт: CPI–Clausen & Bosse, Leck

SL Herstellung: BB

Отпечатано в Германии

ISBN 978-3-442-73855-7

"Это повествование является не только подведением личных итогов автора, но и предоставляет также взгляд на его стиль работы и его политическое мышление. Оно может служить путеводной нитью для чтения значительных журналистских и писательских произведений Себастьяна Хаффнера". Neue Zürcher Zeitung

В лондонском изгнании Хаффнер в 1939 году написал "Историю одного немца". Спустя 50 лет молодая журналистка Ютта Круг посетила автора книги, которому было тогда уже за 80, и беседовала с ним о его жизни в Берлине и в изгнании. В получившемся из этих бесед интервью Себастьян Хаффнер излагает причины, по которым он покинул Германию и рассказывает о трудностях, которые у него сначала были в Англии. Кроме того, он рассказывает о своей журналистской работе в издававшейся на немецком языке эмигрантской газете "Die Zeitung" и позже в известной "Observer". "Под маской англичанина" не только захватывающее, личное повествование одной жизни, но и важное свидетельство того времени.

"Себастьян Хаффнер вновь представляется здесь с искрящимся интеллектом и изысканным юмором, так что чтение просто доставляет радость". Deutsche Welle

Себастьян Хаффнер, родившийся в 1907 году в Берлине, был дипломированным юристом. В 1938 году он эмигрировал в Англию, где работал журналистом для ""Observer". Свою "Историю одного немца" он сочинил в 1939 году в лондонском изгнании. В 2000 году эта посмертно изданная книга стала бестселлером. В 1954 году он вернулся в Германию, писал сначала для "Die Welt", позже для "Stern". Хаффнер является автором ряда исторических бестселлеров, среди которых "Заметки о Гитлере". Он умер в 1999 году.

Ютта Круг, родившаяся в 1964 году, является редактором WDR в Кёльне. В 1994 году она получила германо-французскую журналистскую премию.

Уве Соукуп, родившийся в 1956 году — свободный журналист, опубликовал в 2001 году биографию Хаффнера "Я же теперь немец" (Ich bin nun mal ein Deutscher").

© Перевод с немецкого языка Кузьмин Б.Л., август 2014 — март 2015

Жизнь между времен

Дружелюбный белый снег выпал на серый Берлин в тот день 19 февраля 1989 года. Это была очень английская вторая половина дня, которую я провела с Себастьяном Хаффнером. Учтиво, изысканно он принял меня на чаепитие, во всём достоинстве преодолевшего восьмидесятилетний рубеж человека, в жизни которого отпечатались события 20 века. В нашем разговоре речь должна была пойти об одной главе этой столь динамичной жизни. Концентрированный, интеллигентный тон беседы, которым столь хорошо владел Хаффнер, тотчас же пленил и меня. Мне казалось, что каждый его взгляд из окна его квартиры в берлинском районе Далем был как бы взглядом в прошлое — на Берлин тридцатых годов, на эмиграцию и на его жизнь в Англии во время войны. Он пытался объяснить Германию англичанам — в то время, когда сам он её вероятно уже не совсем понимал.

Мне представлялось трудным делом — склонить Хаффнера к интервью, которое не должно было никогда быть опубликованным. Ему должно было показаться весьма странным то, что некая студентка приехала из Мюнхена, чтобы поговорить с ним об изгнании и написать об этом дипломную работу. Годы и десятилетия едва ли кто проявлял интерес к этому времени. Когда же Хаффнер давно снова жил в Германии и стал одним из влиятельнейших людей, создающих общественное мнение, речь шла уже о совершенно иных вещах: западная интеграция, строительство берлинской стены, кубинский кризис, скандал вокруг "Шпигеля". Хаффнер высказывал своё мнение по важнейшим общественным дискуссиям ФРГ. Он внес свой вклад в подъём общества в конце шестидесятых годов; в то же время он не оставлял и историю. Будь это его колонки в "Штерн" или его исторические книги — его стремлением было: объяснить Германию — в этот раз для самих немцев.

Когда я его встретила, у Хаффнера уже давно наряду с его английским паспортом снова в кармане был паспорт германский. Но в своих произведениях по истории он остался полностью англичанином: не академически чопорный, а эссеистически приверженный тезисам, "направленным на суть дела" — как он сам говорил — часто провоцирующим, всегда в поиске оригинальной перспективы.

Всё же темой моей дипломной работы был Хаффнер, сам теперь представлявший исторический интерес. В английских архивах я искала его статьи из лондонского периода, хотела знать, что им тогда двигало, как он раздумывал над Германией и как он, будучи эмигрантом, приобрёл политическое влияние. Разговор с ним должен оцениваться по методам "устной истории". Я хотела внести вклад в исследования эмиграции, в которых имелся большой дефицит. Моё желание взять интервью и моё исследование источников в Англии, моё стремление задокументировать его изгнание и тем самым запечатлеть то, что следовало ещё запечатлеть — это могло быть для Хаффнера маленьким удовольствием. Он этого не показал.

Когда после почти трехчасового разговора я заправила шестую кассету, наше путешествие медленно подошло к концу. Сумерки заполнили эту комнату, которая со своими книгами, ковриками и зимним садом давала некоторое ощущение нахождения вне времени. Наш разговор об эмиграции был образным и оживлённым до последней детали. Через послевоенное время мы всё же спешили всё убыстряющимися шагами. Себастьян Хаффнер устал, взгляд назад на долгую жизнь истощил его, и мне стало ясно, что я скоро должна прощаться.

Запись этого разговора пережила затем свою собственную историю: долгое время она таилась в подвалах мюнхенского универститета, пока Уве Соукуп при поисках материалов для своей биографии Хаффнера не обратил на неё внимание весной 2001 года. Таким образом я попросила его написать послесловие к этой книге, в котором он объясняет, сколь решающую роль играли годы ссылки в жизни и в писательской деятельности Себастьяна Хаффнера.

Когда же затем в конце лета 2001 года фальшивыми упреками в адрес Хаффнера "История одного немца" была представлена в совершенно сомнительном свете, то наш тогдашний разговор неожиданно приобрёл ещё и новое и совершенно другое значение.

Здесь Хаффнер рассказал об этой книге, которую он начал в 1939 году в Лондоне, но так и не закончил. Это была его первая попытка писательства в эмиграции. Тот, кто и впредь желает подвергать сомнению год создания "Истории одного немца", может интерпретировать высказывания Хаффнера за 10 лет до его смерти как сознательный обман. Дебаты о фальшивке превратились в газетную мимолетную вспышку. Себастьян Хаффнер мог бы лишь подивиться этому, возможно и повеселиться. Едва ли он стал по этому поводу волноваться — и в этом оставаясь совсем британцем.

Кёльн, 24 января 2002 года, Ютта Круг

В 1938 году Вы решили эмигрировать. В краткой биографии об этом говорится так: "В Третьем Рейхе Себастьян Хаффнер более не стремился к карьере судьи". Вместо этого Вы начали писать для газет и журналов. Как проходил процесс принятия решения, который вёл к Вашей эмиграции?

В 1936 году я ушёл из юриспруденции. Я сдал экзамены на должность асессора как раз в 1933 году, это был мой второй юридический государственный экзамен. То, что с карьерой у меня ничего не выйдет, во всяком случае, пока существует Третий Рейх, это было для меня ясно с самого начала. Я тогда взял свой первый отпуск, который большей частью провёл в Париже, уже с задней мыслью возможно не вернуться, где написал свою докторскую диссертацию. Это был 1934 год. Но с тем, чтобы не вернуться, ничего не получилось. Так что я снова был здесь и ещё в течение двух лет, с середины 1934 до середины 1936 года, занимался разными делами, преимущественно замещал адвокатов, но также при случае работал в суде. Однажды пару недель я был в палате по разводам 1‑го земельного суда Берлина, это было весной 1936 года. Но всё это было очень "временно" по существу. Ведь в конце концов надо искать и где-то зарабатывать себе деньги. А я ведь был как раз юристом. Я изучал ведь юриспруденцию совершенно искренне в надежде, что затем стану когда-нибудь юристом в администрации и быть может попаду в какое-нибудь министерство. Но всё это рухнуло с приходом Гитлера. Что же касается писательства — я всегда немножко писал, уже и раньше, так, между прочим. Перед Третьим Рейхом я написал два романа. Так что я тогда находился в состоянии своего рода двойной жизни:

Я хотел стать высшим чиновником и влиять на практические вещи, а попутно писать романы, что в Германии безусловно не является обычным делом, но например во Франции явление повсеместное. Так что я остановился на писательстве и начал писать для газет. Романы я в то время больше вовсе не писал, это всё было слишком многословно. У меня также не было чувства, что роман такого рода, какой я бы охотно написал, мог бы быть опубликован. В этом не было ничего политического, но это больше не вписывалось в культурную атмосферу. Но написать безвредную статью, по большей части несколько снобистского характера, это ещё как раз проходило. В годы перед 1938 можно было, во всяком случае в Берлине, в целом ещё отчасти стоять в стороне от гитлеризма, вращаться в кругах, где не было нацистов и где продолжали жить как прежде. Это было возможно ещё долгое время даже в "Ульштайне[1]", не столько в газетах. Хотя — начал я в литературном приложении к газете "Vossischen Zeitung", когда она ещё существовала, зимой 1933-34 гг. однако после того, как " Voss" прекратила существование, я работал в основном как раз для газет, для " Dame", для " Koralle". Редакции — это были еще вовсе не нацистские редакции — состояли из старых сотрудников "Ульштайн". Дух издательства "Ульштайн" ещё довольно долго продолжал жить внутри. Атмосфера на третьем этаже "Ульштайн" была ещё очень не-нацистской, я хочу сказать — не анти-нацистской, но не-нацистской. Там можно было написать весьма безобидную, снобистскую вещицу, что я и делал затем ещё пару лет. Некоторое время я был своего рода редактором моды. Был вновь основанный, объединённый из нескольких журнал, который назывался "Neue Modenwelt" ("Новый мир моды") и у которого было приложение "Die kleine Zeitung" ("Маленькая газета"). Это была несколько снобистская, немного о моде, немного о том, что тогда считалось женскими вопросами, упорядоченная "маленькая газета" литературной направленности. Её редактором был я. Это был 1937 год. Поэтому жилось вовсе не плохо, и действительно было ещё ощущение того, что живёшь в не-нацистском мире.

В начале тридцатых годов также не верили, что это будет продолжаться двенадцать лет. Думали, ах, это всё ещё может пройти. Всё еще возлагали определённые надежды на вермахт, на рейхсвер, как он тогда ещё назывался. Были же и консервативные люди, которые позже, 20 июля [1944 года] частично приняли участие в путче. Тогда всё ещё имело место совершенно другое настроение.

Как раз лишь в 1938 это стало по-настоящему серьёзным. Только в 1938 правильно заметили, во всяком случае внутри страны, что Германия стала очень могущественной, что она приблизилась к войне, во всяком случае к захвату, что приведёт к войне. Тогда была Австрия, тогда был также большой кризис Бломберга-Фритча, так сказать, лишение рейхсвера власти. Это стало серьёзно, и я думал, теперь ты должен действительно видеть, что ты сюда не вписываешься. Также как раз ещё по моим личным причинам, поскольку я ведь жил здесь в "осквернении расы". Ведь я же стал неожиданно наказуемым, поскольку у меня были совершенно безобидные дружеские и любовные взаимоотношения с уже изгнанной со своей работы в высшей школе политики дамой, которая для Гитлера была еврейкой, в действительности же этого вовсе не было. С другой стороны дело обстояло и так, что мы ни в коем случае не жили в постоянном страхе, поскольку там, на Брайтенбахплатц, где тогда жила моя дама, и куда я приходил и откуда уходил, нацисты не жили. Было ещё другое окружение. Это была прежняя колония людей искусства, там не доносили. Всё же весьма интересно, что мы жили так в течение нескольких лет и ничего не произошло. Это было возможно, окружение состояло не только из доносчиков.

Со своей тогдашней подругой я вращался в кругу людей, которые позже стали знаменитыми, например Хухель, Айх, Хорст Ланге и его жена, Ода Шэфер, которая вскоре умерла. Это всё были явно выраженные не-нацисты, даже анти-нацисты. Естественно, все единодушно поносили политику. С другой стороны, это всё были молодые люди в том возрасте, в котором начинают основывать своё существование, зарабатывать деньги и вступать в брак, или уже состоят в браке. Это всё были интеллектуалы, которые могли зарабатывать деньги только своей головой, то есть на радио, в прессе или написанием романов, как Хорст Ланге. Не всё можно было писать так, как хочется, но тем не менее можно было избежать того, чтобы писать что-то против своей совести. Были ещё такие странные серые зоны, куда можно было втиснуться. Для меня это было издательство "Ульштайн", на третьем этаже в этом журнале о модах и прочем. Естественно, нельзя было писать: "Гитлер омерзителен", но можно было также не писать: "Фюрер чудесен". Писали именно о модах и лошадях, и писали снобистские книги.