Читаем Побеждая — оглянись онлайн бесплатно

 был Вечный Рим! И воздвигался Полис Константинов! И жили там люди. Вокруг же были варвары[1]. И принижая достоинства их, и возвеличивая свои достоинства, но умалчивая о грязных пороках Империи, писали ромеи, что не знают варвары храмов, наук и искусств не знают, не чтут Закона и Слова. И тайны каллиграфии не подвластны уму низшему, и век отмечен короткий телу грязному, и низок взлёт души прозябающей. И имена их и деяния, порождённые суетой и неразумием, достойны лишь забвения. То знали ромеи Востока, то знали ромеи Запада. И говорили презрительное — «Тьма-варвары».

А живут они в сырых земляных ямах, в грязи и копоти. Вместо кровли — пласты навоза и дёрн. Холодными зимами от очага не отходят, греют над ним замерзшие руки. Живут одним днём и жизнь свою улучшить не стремятся; не облегчают им жизнь акведуки и термы, мощёные камнем дороги, не продляют им жизнь многоопытные лекари. Прозябают варвары в пьянстве, что не считается у них зазорным. А опьянев, теряют разум, друг с другом бьются, друг друга до смерти ранят.

Кроме грабежа, дел мало знают. Скот пасут мелкий, мясо едят, едва опалив его на огне; от полей, сложа руки, урожаев ждут, а об обилии урожаев не заботятся. Поля свои, что ни год, меняют. Земли много, не меряют её варвары.

Чада их грязны и в любую стужу раздеты. О чадах своих заботятся варвары не более, чем о скоте; и зачастую, — когда поднимается северный ледяной ветер, — чада греются возле ягнят. Но на удивление вырастают красивы мужчины и женщины варваров, иные обликом подобны богам. Потомства же много имеют и младенцев лишних не умерщвляют по выбору отца, суровая повседневность убивает слабых.

Зрелищ иных не знают, кроме как на скачущих голых юношей смотреть. И наготы они не стыдятся, почитают за веселье. Скачут же среди острых копий и мечей клинками вверх, рискуя поранить свои тела. На битву толпой выходят варвары, воинского порядка не знают, потому не трудно даже множества их избить. Короли варваров так же, как и весь народ, нищие. Подданных своих обирают без меры, судят не по Закону, а по собственным настроению и корысти — суть неправедно. Часто воюют соседей, сгоняют тех, кто слабее, с их вотчинных земель; приходят без радости, без сожаления уходят. Уходя, могут не вернуться. Им нечего оставлять, кроме ям своих и покрытых сажей очажных камней. Зачем же возвращаться?.. Храмов не строят. Священным рощам поклоняются, знают, что когда-то среди этих деревьев прорицали предки. И рощ боятся этих, священным ужасом полны, пророчествами древними подавлены. Ибо страшны пророчества были...

еофан Исповедник в «Хронографии» писал: «325/326 г. В этом году благочестивый победитель Константин, отправившись походом на германцев, сарматов и готов, силой креста одержал великую победу и, разорив их, обратил в жалкое рабство».

Константин основал Еленополь...

В этом же году на Никейском Вселенском соборе был принят Символ веры православной, принят христианский календарь, епископы Рима и Александрии получили звания пап, епископ Антиохии — звание патриарха. Во главу клира провинций поставили архиепископов, во главу клира городов — епископов.

Евсевий Памфил, тот епископ, что позже крестил самого Константина I, признал главенство православной веры, но подозревали, что сочувствует Евсевий арианству. И много лет спустя он был прямо обвинён в этом Феодоритом.

«327/328 г. В этом году благочестивый Константин, переправившись через Данувий[2], соорудил на нём каменный мост и подчинил готов».

казывали знающие люди, а такие всегда и в любом месте имеются, что над пространствами болот смердящих, над теми зыбкими топями, где не ступала нога ни одного из смертных, чьих мрачных омутов ничей пытливый взор не коснулся, ночами возносится к небу жёлтое пламя. Под стон и рык, под шипение зловещее медленно поднимается оно ввысь чадными клубами. От того пламени и смердят болота гнилью, будто пепел от него, перегорев, всё равно жирным остаётся и на всё живое действует ядовито. Если в рану попадёт, то не заживёт она, набухнет, сукровицей изойдёт, не сойдутся болящие края. Всё тело, как в огне, гореть будет, видениями наполнится разум, кожа язвами пойдёт. И тут уже — верная смерть.

Когда пламя осветит всё в болотной тьме, виден на миг и сам Огневержец. Сначала оскал пасти его: все зубы, как у пса клыки, назад к зеву загнуты, и снизу, и сверху. По длине и толщине они как предплечье крупного человека. А между зубами теми куски мяса торчат и свисают белые жилы. То останки съеденной жертвы. Отсюда и гниль, и запах её. А яд у гнили известно какой!

Голова у чудища велика, защищена чешуйками зелёной кости. Глаза навыкате, кровью налиты. Глядят без выражения, словно не видят, однако взгляд пронизывает и тело, и разум. Под взглядом таким невольно расслабляется тело, мякнет, и дикий страх изгоняет мысль.

Шея у Огневержца длинная, к голове сужается и у загривка будет толщиной с мужской торс. Лапы мускулистые, без шерсти, с длинными острыми копями и перепонками между пальцами. Туловище всегда покрыто чёрным илом. Размерами зверь велик: между рёбрами его без труда уместятся семь лошадей. По хребту, от выи до кончика хвоста, и по бокам торчат костяные шипы. Если изогнётся тело, то сходятся шипы остриями, словно ножи, и режут, и дробят всё, что под них попадётся.

По ночам выходит Огневержец из топей на промысел. И тут уж он один властелин, нет ему равного! Кого скрадёт, тем и доволен, не привередлив зело. Долго не гоняется, раз прыгнет, собьёт с размаху ударом головы, проткнёт добычу когтями и, не раздирая на части, откусывает от живого, не торопится. А начинает с живота, где помягче, посочнее. Тихо в такое время вокруг. Только чавканье далеко слышно, и сопение, и треск подлеска.

Об Огневержце поведали людям валькирии, те, что на волках верхом по лесам скачут, чьи уста прорицательны, чей длинен век. Да говорили валькирии шёпотом, с оглядкой говорили, что нет у Огневержца ушей, но слышит он очень далеко и, многопамятливый, знает: где звон железа, там много лакомства для него остаётся. Иной раз идущего человека за день пути слышит и не страшится выходить на торёную тропу. Но от встречи с ним живым ещё никто не уходил, а если и уйдёт однажды, то без разума, и больше всего на свете огня будет бояться и ящериц.

Слушали люди валькирий шёпот, наговорам их внимали, при волшбе колдовской со страхом в воду всматривались, следили за полётом птиц. Да только не очень верили. Не былины то про чудище, ложь. Известное дело, пропадают люди в лесах, но на то много причин может быть. Какой же тут змей? Тешатся, думали, валькирии страхом людским, над легковерием их глумятся. Но по ночам всё же стали прислушиваться. Много болот вокруг. Слухи-то слухами, а может, и впрямь поселился там кто? Нет-нет да и услышат люди рык или предсмертный короткий плач дикого зверя.

А в преданиях говорилось, что вступали герои в единоборство с чудищем, секли ему голову именным мечом, ударяли Огневержца в горло обоюдоострым клинком, чем гасили пламя огненосной плоти; а другие клещами волшебными, что ещё при Свароге упали с небес, хватали Огневержца за язык, после чего зверь был не страшнее агнца. И лица героев опалены были, и раскалено оружие. Но не остались в памяти народной их имена. Чудище убить — велико ли для героя дело! То же, что зажечь светильник... Появись только, испогань болото!

А мы, нынешние, таковы ли?

Ещё валькирии пугали легковерных людей страшными великанами. Дескать, бродят те по лесам, от взгляда искусно таятся, но каждого идущего хорошо видят. Живут под землёю, из-под земли же внезапно появляются и исчезают туда также. Не найдёшь следа. Дружат великаны с землёй. Вреда не приносят великаны, если их не ущемить в чём-то, стороной обойдут или сам обойдёшь, не заметив. Но не оставь, человек, под кустом малое дитя либо в поле не оставь за работой, не усни за отдыхом. Похитят великаны чадо твоё. И не сыщешь потом, не дознаешься.

Говорили валькирии, что лесные великаны особенно любят лошадей ловить и пахучую кровь их высасывать. А высосав, трупы на месте бросают, мяса конского не едят. Глаза у великанов красны, ноги всегда босы, срам не прикрыт. Руки длинны, пальцы скрючены, тело волосом обросло так густо, что издали кажется чёрным.

Бож, шестой сын Келагаста Веселина, стал его единственным сыном. Старшие братья его: Любомир, Хотобуд, Левсид, Хооген и Ридж уже кончили круг своих лет.

Хотобуд и Левсид, особо любимые Келагастом дети красавицы Велереи, погибли в битве с аланскими воинами — искусными стрелками из лука, прирождёнными всадниками. Тела братьев были преданы огню, а дух, возмущённый смертью и освобождённый от связи с плотью, вместе с искрами и пеплом поднялся высоко.

Хооген, четвёртый сын отца Келагаста и первый сын югрянки Анникки, лёг на погребальное пламя жертвой родовой мести раскосых феннов[3]. Сам наполовину фенн, он принял смерть из рук людей материнского рода, тех, кто не желал мешать свою древнюю кровь с кровью явившихся ниоткуда воителей Веселинов.

Ридж, рождённый в голодный год рослой ширококостной готкой, оказался на удивление хилым и больным. Его не стали убивать головой о камень. Вопреки врождённой тщедушности, ребёнок выдержал испытание мокрым мешком, прожил в нём без материнского тепла и молозива ровно сутки. И потому с приходом следующей после рождения ночи Ридж был признан жизнеспособным и возвращён матери, которая даже не желала давать грудь этому хлипкому существу, своему сыну, боясь позора за несовершенного ребёнка.

Келагаст Веселин всё же изгнал готку, заметив, что ребёнок растёт горбуном. Он ножом обрил её налысо и отсёк ей уши, чтобы все знали: эта женщина не имеет права рожать.

Ридж, достигнув совершеннолетия, в приступе горькой обиды на своё уродливое тело, в злобе на все косые взгляды, устремлённые к его горбу, повесился на высокой сосне. Недолго плакали по нему плакальщицы, да и тех не много было, сколько Келагаст сказал. Сосну срубили, а самого горбуна, как умершего нечистым, закопали глубоко в землю и привалили тяжёлым камнем. Мёртвая плоть его не страшна, опасен дух обиженного. Он может наделать бед и потому заключён под камень. А оттуда не выбраться ни одному из навьев[4].

Любомир, первый сын отца от первой жены его Свенильды, дочери именитого князя Межамира, любимый всеми как первенец рикса Келагаста, вырос опойцей. Он слишком дружен был с пивом и медовой брагой, пил жадно, больше всех, ранее всех хмелел и, представая часто в жалком виде, вызывал на себя бесчисленные упрёки и гнев отца, насмешки нарочитой чади[5] и потворствовал тем панибратству чернь-смердов, которым только и было дела, что покрасоваться с княжичем — пусть и порочным — перед своими девками да выпросить у него во хмелю золотых колец.

Однажды же в попойке Любомир совсем сгинул. Хватились поздно. Весьма горазд был погулять старший риксов сын, иногда пропадал надолго, загуливал с девами в отдалённых весях, где потомство ему несли во множестве. А как хватились его на этот раз, то стали думать на смерда Веригу; дескать, сгубил сына княжьего, позарившись на злато, прельстившись нарядным кушаком, удавил тетивой-захлёстом... Келагаст за Веригой послал, но сказали, что и тот пропал. Тогда повелел рикс ещё пуще искать обоих: и Любомира, и подлого смерда.

Говорили потом, что лучшие нарочитые, сбив копыта коней, нашли на болоте куски окровавленных костей и помятые чудовищными зубами семьдесят золотых колец, нанизанных на кручёный ремешок. Признали: княжьи кольца. Но кости чьи, дознаться не могли. Хотя бы череп остался, тогда ещё можно было бы понять. А тут осколки одни.

Делать нечего... Любомира оплакали и много медов извели на плаче том. Может, сгинул княжич, может, нет, но ждать его перестали, а вскоре и вовсе забыли. Лишь изредка поговаривали разное знающие люди.

Тогда понял Келагаст Веселин, что не оставить ему наследника. И подумал властитель гордый, что тяготеет над родом его некий злой навет. А что причиной тому навету — неизвестно. Может, мало жертвовал богам, и те не проявили заботу; может, обидел ненароком многовластного волхва, за простолюдина приняв, и тот обиды не смог простить, искусство тайное, могучее обратил против Келагастова родового древа.

Да как-то при объезде вотчины подвернулась на глаза риксу Дейна-краса, дева-валькирия, из тех, про которых говорят: «Она по воздуху легко носится, скрытые крылья имеет за спиной. Она по воде ходит, подола не замочив, — плавники у щиколоток спрятаны». Хороша собой, юна дева, гибка, как трава повилика, нежна-бела, как лепестки у кувшинки, глаза — озёра бездонные, губы — спелые ягоды. Всем взяла, смотри — не насмотришься; как заговорит — не наслушаешься; на ушко слово жаркое прошепчет, — кажется, голова кругом пойдёт. Сермяжная чернь, злая чернь, примученная тяжкой жизнью, на словеса скупая, на образы бедная, о деве этой много добрых слов говорила, любила её безмерно. И Белой Лебедью звала.

— Со мной поедешь, — сказал Келагаст. — Лебедь ты или розовогрудая горлица... Матерью шестого сына моего станешь. Не родишь — в яме со змеями сгною, ведьма!..

Нарочитый кольчужник подвёл к Дейне Лебеди коня и диво увидел: опустился конь перед ней на колени, чему до сих пор не обучен был, и ждал, пока не сядет Дейна в седло. А как села, заржал весело и осторожно поднялся; легко побежал, не дожидаясь понуканий.

Тогда усмехнулся Келагаст в седые усы и молча тронул узду.

Родилось чадо малое не под небо синее и не под звёзды яркие, а появилось в серых сумерках предрассветных. В это время не спали, говорили где-то злые языки: «Ведьма в подол свой ведьмаченка принесёт. Кого же ещё? Ей-ей! Не рано ли? Одарит ведьмаком и Келагаста-отца, и нас также, многотерпеливых. А подрастёт он, так покажет всем нечистое жало своё. От волчицы волчонок всегда происходит, от змеи — змеёныш. А от ведьмачки и подавно, тот и другой в одном получатся. Чего же ещё ждать, други? Нам его извести надо, пока мал и слаб. Не то сами задохнёмся потом под тяжкой десницей ведьмака! Придушит он нас...».

А сын Келагастов крупным родился, с громким криком не запоздал. И шумел на всю горницу, ручонкой крепко хватался за кривой палец старухи-лечьцы, ножками торопился шевелить. Казалось, поставь его, так и побежит сразу. Такого ещё и удержать суметь надо.

Чадили на стенах огоньки плошек. От тех слабых огоньков не много света, зато тени повивалок велики были и черны. Метались тени по стенам и полу, метались, подобные злым существам, которые только и ждут времени, чтоб разом наброситься на младенца, обволочь его чёрной мглой, густой, как мох, и не дать жизни.