Читаем Побелевший кавалерист онлайн бесплатно

Идеи моего друга Ватсона хотя и ограниченны, но необыкновенно прилипчивы. Долгое время он докучал мне требованием самому написать о каком-нибудь моем случае. Быть может, я сам навлек на себя это бедствие, поскольку часто имел основания указывать ему на то, как поверхностны его собственные изложения, и обвинять его в потакании вкусам публики, вместо того чтобы ограничиваться фактами и цифрами. «Сами попробуйте, Холмс!» – парировал он, и вот, взявши в руку перо, я вынужден признать, что материал необходимо подать таким образом, чтобы заинтересовать читателей. Предлагаемый случай отвечает этому требованию, так как принадлежит к наиболее странным в моих запасах, хотя так уж вышло, что в коллекции Ватсона он отсутствует. Кстати, о моем старом друге и биографе: хочу воспользоваться этой возможностью и заметить, что если в моих разнообразных пустячных расследованиях я обременял себя товарищем, то не по дружбе или прихоти, но потому, что у Ватсона самого есть некоторые примечательные дарования, которым по благородству он не уделял никакого внимания, преувеличенно оценивая мою деятельность. Наперсник, предугадывающий твои выводы и намерения, опасен. Но тот, для кого каждый новый поворот событий неизменно оказывается сюрпризом, а будущее всегда остается закрытой книгой, поистине идеальный помощник.

Моя записная книжка напоминает, что в январе 1903 года сразу после хаоса бурской войны я познакомился с мистером Джеймсом М. Доддом, широкоплечим, бодрым, загорелым честным британцем. В то время мой добрый Ватсон покинул меня ради жены – единственный его эгоистичный поступок на протяжении наших отношений, какой я помню, и я пребывал в одиночестве.

У меня есть привычка сидеть спиной к окну, а моих посетителей сажать в кресло напротив, так, чтобы свет падал на них полностью. Мистер Джеймс М. Додд, казалось, не знал толком, как начать разговор. Я не пробовал помочь ему, так как его молчание давало мне больше времени понаблюдать за ним. Я давно убедился, насколько разумно внушать клиентам веру в твою проницательность, а потому сообщил ему кое-какие свои выводы.

– Полагаю, вы прибыли из Южной Африки, сэр?

– Да, сэр, – с некоторым удивлением ответил он.

– Думаю, имперские конные волонтеры?

– Совершенно верно.

– Миддлсекский полк, без сомнения?

– Именно так. Мистер Холмс, вы колдун!

Я улыбнулся его растерянности.

– Когда джентльмен мужественного облика входит в мою комнату с таким загаром на лице, каким английское солнце одарить не может, и с носовым платком в рукаве вместо кармана, не так уж трудно определить, кто он. Ваша короткая бородка показывает, что вы служили не в регулярных частях. Вы выглядите кавалеристом. А что до Миддлсекса, ваша визитная карточка уже сообщила мне, что вы биржевой маклер с Фрогмортон-стрит. В какой другой полк могли вы поступить?

– Вы видите все.

– Вижу я не больше, чем вы, но я натренировал себя замечать то, что я вижу. Однако, мистер Додд, вы пришли ко мне сегодня утром не обсуждать науку наблюдательности. Что произошло в Таксбери-Олд-Парке?

– Мистер Холмс!..

– Дорогой сэр, тут нет никакой тайны. Так было помечено ваше письмо, а настойчивость, с которой вы подчеркивали неотложность вашего дела, ясно показывала, что случилось нечто внезапное и важное.

– О да! Письмо было отправлено днем, а затем произошло еще многое… Если бы полковник Эмсуорт не вышвырнул меня вон…

– Вышвырнул!

– Ну, несколько в переносном смысле. Железный человек, полковник Эмсуорт. В свое время самый крутой солдафон в армии. И это было время не слишком мягких выражений. Я бы не сунулся к полковнику, если бы не Годфри.

Я закурил трубку и откинулся в кресле.

– Не объясните ли, о чем, собственно, вы говорите?

Мой клиент лукаво усмехнулся.

– Я поверил, что вы все знаете без всяких объяснений, – сказал он. – Но я изложу вам все факты и горячо надеюсь услышать от вас, что они означают. Я ночь не спал, прикидывая так и эдак, и чем больше я думаю, тем невероятнее все это кажется.

Когда я записался волонтером в январе тысяча девятьсот первого года, ровно два года назад, Годфри Эмсуорт поступил в тот же эскадрон. Он единственный сын полковника Эмсуорта, – Эмсуорта, удостоенного Креста Виктории за Крымскую кампанию, так что он унаследовал кровь воина, а потому неудивительно, что он стал добровольцем. В полку ему не было равных. Между нами завязалась дружба – такая дружба, которая возникает, когда вы живете одной жизнью и делите одни печали и радости. Он был моим товарищем, а в армии это много значит. Целый год постоянных боев, все плохое и хорошее было у нас общим. Затем в сражении при Даймонд-Хилле под Преторией он был ранен пулей из ружья для слоновьей охоты. Я получил одно письмо из госпиталя в Кейптауне и еще одно из Саутгемптона. С тех пор, мистер Холмс, ни слова, ни единого словечка вот уже шесть месяцев с лишним, а он был самым близким моим другом.

Ну, затем война кончилась, и мы все вернулись домой. Я написал его отцу, справляясь, где Годфри. Никакого ответа. Я немножко подождал и написал снова. На этот раз ответ я получил – короткий и сухой. Годфри отправился в кругосветное плавание и вернется не раньше, чем через год. Вот и все.

Меня это не успокоило, мистер Холмс. Показалось неестественным. Он был отличным парнем и не порвал бы с другом ни с того ни с сего. Совсем на него не похоже. И опять-таки я знал, что он должен унаследовать большие деньги и что с отцом он не очень ладил. Старик порядочный тиран, а Годфри слишком независим, чтобы терпеть такое. Нет, я не успокоился и решил раскопать, в чем тут дело. Однако после двухлетнего отсутствия мне надо было привести в порядок собственные дела, а потому только на этой неделе я смог снова заняться Годфри. Но раз взявшись, я махнул рукой на все остальное, лишь бы распутать дело до конца.

Мистер Джеймс М. Додд выглядел человеком, которого лучше иметь другом, чем врагом. Его голубые глаза смотрели сурово, а пока он говорил, квадратный подбородок был воинственно выставлен.

– Ну, и как же вы поступили? – спросил я.

– Для начала решил поехать к нему в Таксбери-Олд-Парк под Бедфордом и посмотреть, что к чему. Написал его матери – грубостей его отца было с меня достаточно – и ринулся в атаку: Годфри был моим товарищем, я могу рассказать ей много интересного о том, что мы пережили вместе, я как раз буду поблизости, так нельзя ли мне… et cetera?[1] Я получил от нее очень любезный ответ и приглашение переночевать у них. Я отправился в понедельник.

Таксбери-Олд-Холл труднодоступен – пять миль от чего бы то ни было. На станции меня не ждал экипаж, так что мне пришлось идти пешком, таща саквояж, и уже почти стемнело, когда я добрался туда. Это огромный длинный дом, окруженный довольно большим парком. Я бы сказал, что он представляет собой смесь разных эпох и стилей, начиная с полубревенчатого елизаветинского ядра и кончая викторианским портиком. Внутри – панели, и гобелены, и полустертые старинные портреты – дом теней и тайн. Там имеется дворецкий, старый Ральф, который выглядит почти ровесником дома, а еще его жена, которая, пожалуй что, и постарше. Она была няней Годфри и, судя по его словам, занимала в его сердце второе место после его матери, а потому я проникся к ней симпатией, вопреки ее странной внешности. Мать мне тоже понравилась – такая тихая белая мышка. Не понравился мне только полковник.

Мы сцепились почти сразу, и я зашагал бы назад на станцию, если бы не чувствовал, что, поступив так, подыграю ему. Меня проводили прямо к нему в кабинет, и я увидел его – дюжего, сгорбленного, со словно закопченной кожей и жидкой седой бородой. Он сидел за письменным захламленным столом. Крючковатый в красных прожилках нос торчал, словно клюв коршуна, а из-под кустистых бровей на меня яростно уставились два свирепых серых глаза. Мне стало ясно, почему Годфри редко говорил о своем отце.

«Ну-с, сэр, – сказал он скрипучим голосом, – мне было бы интересно узнать истинные причины этого визита».

Я ответил, что объяснил их в моем письме его жене.

«Да-да, вы сказали, что знали Годфри в Африке. Разумеется, мы знаем это только из ваших слов».

«У меня с собой его письма».

«Будьте любезны показать их мне».

Он взглянул на два письма, которые я вручил ему, и швырнул их мне назад.

«Ну, так что?» – спросил он.

«Я дружил с вашим сыном Годфри, сэр. Нас связывает многое пережитое, как и общие воспоминания. Разве не естественно, что меня озадачивает его внезапное молчание, и я хотел бы узнать, что с ним произошло».

«Насколько помнится, сэр, я уже написал вам о том, что с ним произошло. Он отправился в кругосветное путешествие. После пережитого в Африке он стал слаб здоровьем, и мы с его матерью пришли к выводу, что ему необходимы полный отдых и перемена обстановки. Будьте любезны сообщить это другим его друзьям, которые им интересуются».

«Разумеется, – ответил я. – Но может быть, вы не откажете сообщить мне название парохода, на котором он отплыл, а также название пароходной линии и дату отплытия. Не сомневаюсь, что сумею отправить ему письмо».

Моя просьба словно бы привела полковника в недоумение и рассердила его. Мохнатые брови насупились над глазами, пальцы нетерпеливо забарабанили по столу. Наконец, он посмотрел на меня с выражением шахматиста, который обдумывал опасный ход противника, и принял решение, как на него ответить.

«Очень многие, мистер Додд, – сказал он, – были бы оскорблены вашей чертовой навязчивостью и подумали бы, что эта навязчивость уже перешла в проклятущую наглость».

«Вы должны отнести ее, сэр, на счет моей искренней любви к вашему сыну».

«Вот-вот. Я уже сделал все возможные скидки на это. Однако должен просить вас прекратить эти розыски. У каждой семьи есть собственные секреты и собственные побуждения, которые не всегда следует объяснять посторонним, даже преисполненным наилучших намерений. Моя жена очень хочет узнать что-нибудь о прошлом Годфри, и это в ваших силах, но прошу вас не касаться настоящего и будущего. Такие розыски, сэр, не служат никакой полезной цели и ставят нас в щекотливое и трудное положение».

– Так я оказался в тупике, мистер Холмс. Ничего сделать было нельзя. Мне оставалось только притвориться, будто я смирился, а про себя поклясться не успокаиваться, пока не выяснится, что же произошло с моим другом. Вечер тянулся скучно. Мы втроем тихо пообедали в мрачной старой комнате, где все выцвело. Хозяйка дома жадно расспрашивала меня о своем сыне, но старик выглядел угрюмым и подавленным. Я так изнывал, что, едва позволили приличия, извинился и ушел в отведенную мне спальню – большую, почти не обставленную комнату на первом этаже, – такую же мрачную, как остальной дом, но после ночевок посреди вельда на протяжении года, мистер Холмс, перестаешь обращать внимание на такие пустяки. Я раздернул занавески и, выглянув в сад, заметил, что ночь выдалась ясная и месяц в небе светил ярко. Затем я сел у пылающего огня с лампой на столике возле меня и попытался отвлечься, открыв роман. Однако мне помешал Ральф, старый дворецкий, вошедший с ведерком угля.

«Подумал, ночью вам может не хватить, сэр. Погода морозная, а эти комнаты давно не топлены».

Он замялся возле двери, а когда я оглянулся, то увидел, что он стоит передо мной с грустным выражением на морщинистом лице.

«Прошу прощения, сэр, да только я же не мог не слышать, как вы за обедом говорили про молодого хозяина, про мастера Годфри. Знаете, сэр, моя жена его вынянчила, так что я ему вроде как приемным отцом прихожусь. Ну, и понятно, что мы интересуемся. Значит, сэр, он хорошо себя показал?»

«В полку храбрее никого не было. Один раз он вытащил меня из-под бурских пуль, не то, наверное, меня бы сейчас тут не было».

Старый дворецкий потер сморщенные ладони.

«Да, сэр, да, уж он такой был, мастер Годфри. Отважней некуда. В парке, сэр, не найти дерева, на которое он бы не залезал. Никак его не остановишь. Был он редким пареньком… и, ах, сэр, редким мужчиной».

Я вскочил на ноги.

«Послушайте! – крикнул я. – Вы говорите, что он БЫЛ! Говорите так, будто он умер. Что за тайны? Что сталось с Годфри Эмсуортом?»

Я ухватил старика за плечо, но он отпрянул.

«Не понимаю, об чем вы, сэр. А про мастера Годфри хозяина спросите. Он знает. И не мне вмешиваться».

Он шагнул к двери, но я удержал его за локоть.

«Слушай, – сказал я, – ты ответишь на один вопрос до того, как выйдешь отсюда. Даже если я тебя всю ночь продержу. Годфри умер?»

Он не мог смотреть мне в глаза. Был как загипнотизированный. Ответ был вырван из его уст. Ответ ужасный и неожиданный.

«Господи, да лучше бы он умер!» – вскричал он, вырвался и выскочил из комнаты.

Вы понимаете, мистер Холмс, что я вернулся в кресло не в самом радужном настроении. Слова старика, казалось мне, могли иметь только одно истолкование. Очевидно, мой бедный друг оказался замешанным в чем-то преступном или по меньшей мере бесчестном, позорящем семейное имя. Суровый старый полковник отослал сына, спрятал его, чтобы избежать скандала. Годфри был бесшабашный малый. Он легко подпадал под влияние окружающих. Без сомнения, он попал в скверную компанию, и это его погубило. Если так, положение было прискорбным, тем не менее долг требовал разыскать его и выяснить, не могу ли я чем-нибудь ему помочь. Я прикидывал, с чего начать, как вдруг, подняв голову, увидел перед собой Годфри Эмсуорта!

Мой клиент смолк, как человек во власти сильного чувства.

– Прошу вас, продолжайте, – сказал я. – В вашей проблеме есть некоторые необычные моменты.

– Он был за окном, мистер Холмс, и прижимал лицо к стеклу. Я сказал вам, что выглядывал в сад и не задернул занавески. Его фигура вырисовывалась в просвете между ними. Окно почти достигает земли, и он был виден мне во весь рост, однако мой взгляд приковало его лицо. Оно было смертельно бледным – никогда еще я не видел человека столь белого. Пожалуй, так выглядят привидения, но его глаза смотрели в мои, и это были глаза живого человека. Заметив, что я смотрю на него, он отпрыгнул и исчез во мраке.

В нем было что-то пугающее, мистер Холмс. И не только это призрачное лицо, маячащее в темноте, будто половина сыра. Нет, это было нечто более глубокое, нечто ускользающее, нечто нечистое, нечто виноватое – некто, совсем не похожий на открытого мужественного юношу, которого я знал. Меня сковал ужас.

Но ведь когда человек повоевал годик-другой с братцем буром, как с товарищем для игр, он умеет справляться со своими нервами и действовать быстро. Годфри еще не успел исчезнуть, как я был уже у окна. Защелку заело, и я потратил какое-то время, чтобы ее открыть. Затем я выпрыгнул наружу и кинулся по садовой дорожке в том направлении, которое, казалось мне, он мог избрать.