Читаем По амнистии онлайн бесплатно

Настал октябрь.

У нас были очень смутные представления о том, что делается за кирпичной стеной, окружавшей место наших прогулок. За последнее время обычные строгости усилились, и о газетах нечего было и мечтать.

По вечерам, приложив ухо к дверному «волчку», мы силились уловить обрывки разговоров коридорных надзирателей, которые то и дело сворачивали на «политические» темы. Иногда кто-нибудь из уголовных, убирая парашу или подавая миску с супом, успевал шепнуть самую свежую новость:

— Поезда-то у нас третий день не ходят. Забастовали.

Или:

— Демонстрации-то какие везде! У-ух…

Один раз ходил по политическим одиночкам начальник тюрьмы, статский советник, создавший у нас режим, который прославился на весь юг. Вид у него был сверхштатно торжественный, а голос — кроткий.

Он учтиво раскланивался и в каждой камере говорил одно и то же:

— Помолитесь Богу. По Его милосердию, может быть, и ваши грехи простятся.

А мне, как закоренелому злодею, прибавил еще:

— Даже и вы можете надеяться на приятную неожиданность.

Я сидел под следствием уже около года. Другие приходили и освобождались, а я все не покидал своей насиженной одиночки и не собирался еще судиться.

После ухода начальника началась оживленная переписка. Народ у нас все был юный и неопытный, и ко мне, как к единственному «нелегалу» и мужу искушенному, посыпались запросы:

— Возможно ли?

Тюремный доктор обещал амнистию еще на Пасхе, когда я ходил к нему жаловаться на боль в груди и кровохарканье. Поэтому я некоторое время подумал и определил:

— Врут.

Дня через два после визита статского советника я безмятежно гулял по двору со своим компаньоном, бывшим сельским учителем, которого присоединили ко мне по особой милости и в уважение к моему расстроенному здоровью.

Учитель был защитником трудового крестьянства, а я считался представителем сознательного пролетариата, и, поэтому, в первые дни совместных прогулок мы перепортили себе много крови. Затем учитель заявил мне, что его не переубедишь, потому что он сердцем чувствует истину, и мы порешили, в конце концов, программных вопросов не касаться. А так как вся тюремная политика, без достаточного питания извне, заключается только в программах, то наши беседы приняли весьма обывательский характер.

И вот, шагали мы с учителем по заплеванному дворику, смотрели на бегавших по тюремной крыше голубей и решали вопрос, возможно ли голубей отнести к числу домашних птиц, или нельзя. Вопрос почти уже был решен отрицательно, когда в узеньком переулке, ведущем на передний двор, показалась знакомая фигурка конторского вестового, в штанах навыпуск и мундире без пояса. Вестовой поманил нас пальцем и объяснил:

— Пожалуйте в контору.

Пошли. По дороге учитель справился, которое сегодня число. Оказалось — двадцатое.

— Должно быть, расписываться в получении кормовых, — сообразил тогда учитель. — Только зачем же так рано?

На переднем дворе нас встретил заведующий политическими помощник, по прозвищу Банный Лист.

В руке у него были какие-то бумаги.

— Ну-с, господа, идите в камеры. Там ваши вещи собирают. Присмотрите, чтобы чего-нибудь не осталось.

Следовало бы, конечно, спросить помощника о причине такого приказа, но мы, по правде говоря, пошли прямо в камеры и довольно скорым шагом.

Были открыты только две одиночки: моя и учителя. Шагая по коридору со свернутой постелью в одной руке и чайником в другой, я сообщил остающимся:

— Товарищи! Меня со Скуратовым уводят.

Наш одиночный корпус был построен по так называемой новой системе, то есть в верхнем этаже вместо коридора шла только узкая железная галерея вокруг всех дверей одиночек. Резонанс в двухъярусном коридоре был прекрасный, и поэтому я надеялся быть услышанным.

— Куда? — спросил чей-то волчок в ответ на мой клич.

— Не знаю! — Я развел руками и уронил подушку.

В конторе были в сборе все помощники, а сам начальник присутствовал если не телом, то духом, потому что говорил в эту минуту из города по телефону с одним из помощников.

Помощник ответил «слушаю-с!», раскланялся перед телефоном, повесил трубку и обратился к нам:

— Присядьте, господа… Хотите покурить?.. Бескозырный, выдай им деньги и ценные вещи под расписку.

Писарь Бескозырный принялся рыться в реестрах, а политический помощник погрузился в чтение тех самых бумаг, которые он держал в руке, когда мы встретились с ним на переднем дворе.

Я почувствовал себя несколько обиженным.

Теперь все-таки время либеральное. А в либеральные времена полагается предупредить человека прежде, чем вздумают с ним что-нибудь сделать. Я оторвал помощника от его занятия и попросил объяснить мне положение дел.

Помощник недоумевающе поднял брови.

— Да разве вы не видите? Освобождаетесь, конечно.

— А почему?

— Ну… По предписанию, конечно. Не могу же я вас своей властью освобождать. Приказано — и освобождаем.

— Позвольте… Мне интересно было бы узнать это несколько подробнее. Вы войдите в мое положение: сидел человек целый год, ждал карающего правосудия и соответственно этому настроился, — и вдруг ему просто-напросто говорят: ступай.

Помощник укоризненно покачал головой.

— И какой вы, в самом деле… Я вот, если бы сидел в тюрьме на вашем месте, и если бы мне сказали, что я свободен, так я поскорее подобрал бы ноги, да бегом… бегом…

Я все-таки не был удовлетворен, но в это время Бескозырный принес мне часы, кошелек и перочинный ножик, а затем дверь открылась, и в контору, сопровождаемые старшим надзирателем, явились еще двое моих товарищей по заключению. Одного я знал в лицо, а другой был привезен сравнительно недавно, сидел все время в нижнем коридоре, далеко от моей одиночки, и был мне совсем незнаком.

— Так и вы тоже? — изумился учитель.

Новоприбывшие объяснили, что их тоже освобождают, и что, кажется, в контору ведут еще двоих.

Тогда я решил повести дело начистоту и подступил к помощнику.

— Скажите, это — амнистия?

— Ах, какой же вы! — несколько огорчился помощник. — Ведь сказал же я вам, что это по предписанию.

— Откуда предписание?

— Вот оно. Смотрите сами, если хотите. Из судебной палаты.

Я посмотрел поданную мне бумагу с бланком председателя. Там очень коротко и определенно переименовывались шесть наших фамилий с предписанием: «освободить». Но нас сидело не шесть, а человек двенадцать. Амнистия выходила как будто очень даже частичная.

Мы вчетвером устроили в углу комнаты совет и постановили: частичной амнистии не принимать и из тюрьмы по собственной воле не уходить.

Помощник совсем огорчился.

— Позвольте, господа! Да ведь вас же выпускают! Мы не имеем права вас держать больше.

— А мы не пойдем.

— Но тогда вас выведут.

— А мы вернемся.

Помощник побежал к телефону, а мы начали, не спеша, обмениваться впечатлениями. Незнакомый мне товарищ, оказалось, располагал кое-какими сведениями с воли, потому что ездил на днях на допрос в жандармское управление. Там вахмистр рассказал ему, что старому строю — крышка, и что не сегодня-завтра выйдет манифест со всякими свободами. Рассказал еще, что в городе, во время забастовки, была большая демонстрация. А в Петербурге, будто бы, кроме настоящего правительства, заседает еще другое — наше.

Вообще, новостей оказалось много, — и все самых головокружительных. А помощник принес от телефона еще одну:

— Сейчас пришлют из суда официальную бумагу, которая докажет вам, что подлежат освобождению все содержащиеся. Тогда-то уж вы, я думаю, уйдете?

— Если бумага достаточно определенно составлена — уйдем.

Старший надзиратель привел еще двоих: старика-крестьянина, обвинявшегося в распространении прокламаций, и грека, матроса, уже обвиненного в том же и теперь «отсиживавшего срок». Они оба знали о существующем положении меньше всех нас, но мы ввели их в курс дел, и они присоединились к нашему решению, старик — спокойно, а матрос — не без некоторого колебания.

Незнакомый мне товарищ оказался рабочим, взятым на демонстрации.

Мы сидели, курили и терпеливо ждали. К терпению приучила тюрьма. Грек, впрочем, часто вздыхал, а учитель Скуратов грыз ногти и плевался. Помощник, по-видимому, тоже хотел от нас избавиться, как можно, скорее и то и дело подходил к телефону.

Приехал, наконец, посыльный из суда и привез бумагу. Помощник сначала записал ее во входящие, а затем передал нам на рассмотрение. Бумага объясняла, что все числящиеся за судебной палатой и местным жандармским управлением освобождаются немедленно, а числящиеся за иногородними жандармами будут освобождены по получении необходимых справок, но не позже завтрашнего дня.

Прочли бумагу, посмотрели подписи и признали инцидент исчерпанным.

— Итак, мы свободны? — опросил я для большей уверенности.

Помощник утвердительно кивнул головой.

— Разумеется. Но только, знаете, мы должны всех вас отправить теперь в полицейское управление. Такой уж у нас порядок. Все, кто освобождается, идут через полицейское управление.

Это нам не понравилось. Знаем мы, что это такое полицейское управление. Попасть-то туда легко, а выйти… Мы начали действовать убеждениями.

Освобождение по амнистии — это совсем не то, что освобождение так, по какому-нибудь пункту законов. Если мы освобождаемся по амнистии, то между тюрьмой и свободой не должно быть никаких передаточных пунктов.

Помощник признавал силу наших аргументов, но оставался непреклонным.

— От меня, господа, ничего не зависит. Я на все готов. Но не могу же я действовать против закона, пока он еще не отменен!

Мы долго и энергично протестовали, но, в конце концов, примирились с фактом. В сущности, это не так уже трудно — прогуляться в последний раз туда, где есть камеры с клопами.

Вызвали наш конвой — шесть солдат со старшим и передали нас с рук на руки, как самых обыкновенных арестантов. Но мы знали, что мы, в сущности, уже свободные граждане, и, проходя под низкими тюремными воротами, чувствовали себя очень недурно. Штыки провожатых нас не смущали. К таким мелочам легко привыкаешь.

Помощники на прощание сделали нам под козырек, а старший пожелал счастливого пути. Простились, одним словом, не без некоторой сердечности, а потом дружно зашагали по глинистой, кочковатой дороге среди пожелтевших виноградников. Шли мы налегке: по общему согласию, пожитки наши решено было оставить в конторе, с тем, чтобы кто-нибудь из нас приехал потом за ними на извозчике.

Был третий час дня. Погода ясная, теплая. Далеко-далеко на горизонте синели горы, казавшиеся такими соблазнительными из окна одиночной.

Солдаты провели нас с четверть версты по всем правилам конвойной службы, но, когда тюрьма скрылась за поворотом дороги, потеряли равнение и, смешавшись с нами, пошли просто толпой. Очевидно, они тоже знали уже, что мы — люди свободные, и что побега опасаться нечего.

Оказалось, кроме того, что местный батальон, к которому принадлежали наши провожатые, нес теперь в городе, ввиду революционного времени, караульную службу.

— Минуты покою нет! — жаловался старшой. — Вас вот приведем теперь — и в казарму, а из казармы сейчас опять уж и погонят на Красную улицу. Три ночи не спали. Вот какие дела! И главная вещь — беспорядку никакого в городе нет. Ну, ходят там с флагами, ораторы говорят — все тихо и мирно. А мы стоим, как столбы, на всех перекрестках.

— Вчера был беспорядок, так мы не ходили! — поправил другой солдат.

— И верно. Как беспорядок — так нас сейчас в казармы, а на улицу — казаков. Вчера хулиганы такой погром учинили… Трех человек социалистов убили, доктора Быстрова дом сожгли. Большущий двухэтажный дом был.

Это было для нас уже совсем новостью. Из области освободительного движения мы знали пока одни только плюсы, и это был первый минус. В городе происходило что-то более сложное, чем это нам показалось под свежими впечатлениями «амнистии». Мы засыпали солдат вопросами и, в конце концов, несколько выяснили положение.

Оказалось, что, кроме революционеров, в городе не без успеха орудует и черная сотня. Численностью она ничтожна, но зато с нею — полиция и казаки.

— Ну, а вы с кем? — спросил я старшого.

Старшой перекинул винтовку на другое плечо и, после длинной паузы, ответил:

— Мы сами по себе… Пока что… А только народ у нас недоволен. Даже обед на посты не развозят. Так целый день и стоишь голодом.

За разговорами время шло быстро, но дорога до города была длинная, а перед городом предстояло еще пройти из конца в конец улицу предместья. Предместье было населено, по преимуществу, торгующими мещанами и еще в то время, когда я был на воле и приехал в этот город работать, отличалось своим черносотенным направлением.

Улица была пустынна. Только ребятишки возились в дорожной пыли, да кое-где таскали ведрами воду из колодцев.

— В город пошли! — сообразил старшой. — Сегодня лавки громить собираются.

— Да ведь евреев нет здесь? — удивился кто-то из наших.

— Ничего, и православных пощупают. А не то за армян возьмутся.

— Армян не тронут! — отрицательно покачал головой другой солдат. — У них оружия много.

Между предместьем и городом дорога шла по узкой дамбе, насыпанной через заросшее высокими камышами болото. У корня этой дамбы мы сделали привал. Один из солдат оставил свою винтовку и рысью побежал за водкой, а все остальные присели на краю дороги.

— Что же это мы, товарищи? — спохватился вдруг наш рабочий. — Идем на волю и даже… даже не спели ничего… Словно нас на убой гонят!

Решили спеть. Кое-кто из солдат хотел было протестовать, но скоро примирились. Все равно, здесь никто не услышит.

— Вот она — матушка революция-то! — пришел в восторг рабочий.

Вернулся бегавший за водкой солдатик, принес бутылку с красной головкой и три огурца на закуску. Конвойные выпили сами, угостили и нас, потом тронулись дальше.

У меня был какой-то сумбур в голове. Свобода, погромы, солдаты, потворствующие пению. Все это не хотело мирно укладываться в мозгу. А тут еще теплый осенний день, солнечные лучи в глубине зеленых вод и тихий шелест пожелтевших камышей после полумрака каменного гроба — одиночки.

В конце концов, я не был даже еще вполне убежден, что мне удастся освободиться сегодня. Арестовали меня с фальшивым паспортом. У полиции, стало быть, есть прекрасный предлог задержать.

Зато наш старик был вполне доволен.

— Дожил, голубчики, и я на старости лет. Из полиции так прямо к сыновьям в деревню и поеду. Нечего мне больше в городе околачиваться. Теперь дело деревенское пойдет.

— Земля, главное дело! — решил один из солдат, до сих пор раскрывший рот только для того, чтобы протестовать против пения марсельезы. — У нас, считай, полдесятины песку на душу. А кругом — господа живут.

— А мы их уберем — господ-то! — успокоил его старик. — Мужичье царство пришло.

Вот, наконец, и город. Теперь уже и до полицейского управления было совсем близко. Солдаты немного подтянулись.

На перекрестке встретился товарищ и, заметив наше шествие, подбросил шляпу.

— Поздравляю, товарищи! Завтра на митинге увидимся.

— Куда вы бежите так?

— На завод. У нас все маслобойни бастуют: требуют восьмичасового… А вы в городе поосторожнее: бьют.

— Как бьют?