Читаем Перед судом совести онлайн бесплатно

Есть ли бог? Лет до пятнадцати я как-то не задумывался серьезно над этим вопросом. Родители мои хотя и не были воинствующими безбожниками, однако с церковью ничего общего не имели. Жили мы в Оренбурге около Никольского собора, но ни отец, ни мать не ходили туда. Не было у нас в доме ни икон, ни других предметов, которые изобличали бы в хозяевах людей верующих. Не отличались религиозностью и мои сверстники, с которыми я дружил.　

Живя сызмала в такой обстановке, я, естественно, не испытывал никаких религиозных чувств, и мне казалось дикостью ходить в церковь или, проходя мимо нее, креститься, как это делали некоторые старухи. Рядом с нами жил священник. Когда он проходил мимо нашего дома, я всегда с чувством неловкости смотрел на него, удивляясь нелепости его одежды, длинным волосам и не понимая, зачем ему нужно таскать на себе бронзовую побрякушку— крест, который болтался у него на животе.　

Словом, с детских лет я был неверующим. Но, как теперь это мне ясно, я тогда считал себя неверующим не потому, что был твердо убежден в правоте атеизма, а лишь по той причине, что с детства мне никто не старался привить религиозных взглядов. Однако ни отец — рабочий лесхоза, ни мать — малограмотная женщина не могли преподать мне глубоких уроков атеизма, да и в школе, где я учился, атеистической пропаганде не уделялось в то время должного внимания. Этим и сумели воспользоваться многоопытные церковники, которым удалось на долгое время затянуть меня в свое религиозное болото.　

Произошло это в трудные годы Великой Отечественной войны. Отец ушел на фронт на другой же день после нападения немецко-фашистских захватчиков на нашу Родину. Через несколько месяцев мы получили извещение о его гибели. Это вызвало тяжелые переживания и у меня, и у матери.　

Нашим горем не замедлил воспользоваться сосед — священник Виктор Утехин, о котором я уже упоминал.　

Вначале он просто выражал нам соболезнование, высказывая слова утешения, а потом постепенно при встречах стал заводить со мной разговоры на религиозные темы.　

Я не придал особого значения этим беседам. Но мне было даже интересно посостязаться с ним в спорах, я был уверен, что сумею разоблачить перед ним несостоятельность религиозных взглядов и доказать правильность материалистических взглядов на природу, на жизнь.　

Но увы, я переоценил свои силы. Когда мы впервые беседовали с ним в 1944 году, я учился лишь в седьмом классе и мне шел только пятнадцатый год. А ему в то время было за пятьдесят, и у него был большой опыт по «улавливанию душ» в религиозные сети.　

Во время наших диспутов я часто не находил достаточно веских доводов, чтобы опровергнуть утверждения противника, зато он нередко ставил меня в тупик и в конце концов сумел поколебать мою веру в материальность мира.　

И вот примерно год спустя после моей первой беседы с ним я не ответил отказом на предложение одного из приятелей зайти в собор послушать пение. Отец Виктор заметил меня там, и в конце службы церковный староста преподнес нам с приятелем по червонцу.　

— Помяните погибших на поле брани воинов, — сказал он, вручая неожиданную подачку.　

А какая-то женщина в монашеском одеянии в дополнение к деньгам вручила нам по небольшой сдобной булке. Как она была кстати: мы с матерью в тот день ничего не ели, кроме пустых щей без хлеба, так как полученное по карточкам израсходовали раньше, а новые карточки еще не получили.　

Только после я понял, что эти подачки были не чем иным, как приманкой. Никакими средствами не стесняются церковники, лишь бы заполучить новую овцу в свое стадо.　

С этого времени всякий раз, когда у нас дома истощались запасы продуктов, я стал украдкой от товарищей ходить в церковь. И не было случая, чтобы я возвращался оттуда без куска хлеба или лепешки, которые обычно раздавали там старушки, прося помянуть «усопших и убиенных».　

Так постепенно я все больше и больше отдалялся от товарищей, уходил из-под влияния школы, все крепче опутываемый церковниками, залучившими меня в свои тенета.　

Дело кончилось тем, что в 1947 году по окончании средней школы я, мечтавший о получении профессии врача, сбитый с толку церковниками, подал заявление в духовную семинарию.　

Сначала я сделал попытку поступить в Московскую семинарию, но меня не приняли туда по состоянию здоровья.　

Вернувшись домой, я подал заявление в медицинское училище и был принят туда. Но в январе 1948 года новый архиерей Оренбургский и Бузулукский Борис, до этого являвшийся ректором Саратовской духовной семинарии, пригласил меня к себе и стал уговаривать, чтобы я бросил медицинское училище и поехал учиться в Саратовскую семинарию, уверяя, что туда я буду принят.　

Мне не хотелось расставаться с училищем, которое могло дать мне хорошую, уважаемую профессию фельдшера и открыть путь в медицинский институт. Но дома у нас сложилась тяжелая обстановка в связи с тем, что у матери был обнаружен рак желудка. Она была прикована к постели. Ей требовался уход. Архиерей узнал об этом и воспользовался нашими затруднениями. Он заявил, что церковь возьмет мою мать на свое обеспечение и выделит для ухода за ней одну из «христовых служанок» — монашку. Этим, собственно, меня и купили.　

С января 1948 года я стал воспитанником духовной семинарии.　

Церковники, таким образом, не ограничились только тем, что затянули в свое темное царство меня самого. Они решили сделать из меня активного деятеля церкви, научить умению околпачивать простачков, искусству одурманивать головы верующим, научить приемам улавливания в религиозные сети недостаточно грамотных, слабых духом людей, неопытных юнцов, каким был в свое время я.　

Конечно, нельзя винить только церковников, виноват был и я в случившемся. С самого начала сближения со священником надо было рассказать об этом товарищам, учителям, поделиться с ними своими сомнениями. Но мне мешал в то время какой-то ложный стыд, я боялся насмешек, недобрых взглядов и осуждающих слов. Вот, мол, учили-учили его, а он перед попом спасовал. Словом, не хватило у меня духу быть прямым и откровенным в коллективе, среди которого я рос и воспитывался.　

А стыдиться было нечего. Ведь религия имеет вековые традиции и опыт, и ее дурман способен затуманивать, опьянять несознательные головы людей, которые почему-либо не сумели или еще не успели выработать в себе твердых материалистических убеждений.　

Надо сказать, был тут в какой-то степени повинен и коллектив, членом которого я являлся. Он почему-то не замечал, что происходило во мне и со мной, не интересовался, где и как я провожу время. А между тем последние три года учебы в школе я вел замкнутый образ жизни. Пропускал занятия без уважительных причин, плохо готовился к урокам, отказывался от общественных поручений. В общем я решил готовить себя к другой, «загробной жизни».　

И вот я в семинарии. Первое знакомство с церковной средой, с семинарскими порядками произвело на меня удручающее впечатление. Сейчас диву даюсь, как мог я в то время безропотно выполнять такие нелепые, несогласуемые с разумом занятия, как целование икон, соблюдение постов, челобитие, «причащение телом и кровью господней» под видом вина и хлеба и т. д.　

Но затем постепенно религиозная мишура увлекла, я стал по нескольку часов в день тратить на заучивание религиозных догм, старался неуклонно соблюдать правила поведения, установленные для воспитанников семинарии. Как и другие семинаристы, бил сотни поклонов в день, постился, простаивал, не шелохнувшись, дневное богослужение (около трех часов).　

Одновременно слушал поучения наших наставников на занятиях, читал так называемое священное писание.　

При поступлении в семинарию я был, если можно так выразиться, умеренно верующим. Но посты, моления, поучения сделали свое дело: вскоре я стал настоящим фанатиком и по нескольку раз в день исступленно повторял слова христианских молитв. И искренне удивлялся, как это раньше я мог быть неверующим и не ходить в церковь.　

Были среди семинаристов и такие, которые поступали в духовное учебное заведение, руководствуясь лишь материальными соображениями. Большинство из них, даже став попами, так и остались неверующими. Но кое-кто из таких людей, против своего ожидания, стали верить. Такая метаморфоза чаще всего происходила с очень молодыми семинаристами, которых семинарская обстановка лишала психической устойчивости и собственной воли.

Из этого следует, что не так уж трудно заставить некоторых подростков верить — немножко внушения, немножко принуждения — и на чистом воске детской психики могут надолго отпечататься одурманивающие разум фантастические образы религиозных мифов, библейской мистики. Говорю эти слова для того, чтобы люди, ведающие воспитанием детей, имели это в виду и не оставляли их без своего влияния и надзора, как это было когда-то со мной.　

Вначале семинария представлялась мне средоточием непорочной чистоты, высокой правды, христианской любви. Однако внимательно присмотревшись, я заметил многое такое, что шло вразрез с моими представлениями.　

Как-то один из наших преподавателей заметил семинариста-новичка с книгой избранных произведений В. И. Ленина.　

— Увлекся трудами Владимира Ильича, — пояснил семинарист в ответ на вопросительный взгляд преподавателя. — Удивительно глубоко и интересно.　

— Да, да, — кивнул головой преподаватель, — Ленин — это же гениальный ум, величайшего благородства человек…　

А на другой день семинариста вызвали в канцелярию и заявили, что он отчислен из семинарии.　

— Почему? — с недоумением спросил юноша.　

— Из тех, — ответили ему, — кто интересуется сугубо мирскими делами, к каковым прежде всего относятся политика, а также материалистическая философия, едва ли получатся духовные пастыри, на которых могла бы полагаться церковь…　

И с этими словами вручили любознательному юноше справку об отчислении из семинарии.　

Таких случаев было немало.　

Часто во время отсутствия воспитанников в спальнях делались обыски, и если у кого-либо в тумбочке, в подушке или под матрацем находили спрятанные антирелигиозные книги, виновные в хранении «недозволенной» литературы, как правило, исключались из семинарии.　

Но почему-то не подвергались исключению воспитанники, которые вели аморальный образ жизни. Замеченным в пьянстве, сквернословии, в случайных связях с женщинами легкого поведения, даже в драках, обычно делали лишь словесные «внушения», и этим дело ограничивалось.　

Было мне известно и то, что в семинарский котел попадает далеко не все из закупаемого, что главная экономка Вера Васильевна греет возле него свои пухлые руки, наживаясь за счет желудка воспитанников.　

Ну что же, думал я с христианским смирением, видя все это, в семье не без урода, и в стаде не без паршивой овцы. И сам с еще большим усердием молился, зубрил церковные тексты. Я закрывал глаза и уши на все, что творилось, прикрываясь, как щитом, известной евангельской формулой: «Не судите, да не судимы будете».　

Иногда мне случалось быть участником или свидетелем споров между «ортодоксальными» сторонниками церкви, религии, слепо веровавшими в непогрешимость «священного писания», и теми, кто не верил ни в бога, ни в черта. А таких среди воспитанников было большинство. Они поступали в семинарию, чтобы обрести себе легкую жизнь. Став служителями церкви, они оставались в душе неверующими. Это — самые бессовестные, самые беспардонные циники, которым все равно кому служить, лишь бы за это хорошо платили.　

Здесь же упомяну, что отсев из семинарии был очень большой. Некоторые, осознав, что они поступают бесчестно, готовясь служить тому, чему не верят, сами ушли из семинарии. В классе, в котором учился я, вначале было тридцать пять воспитанников, а через четыре года, к моменту выпуска, осталось только одиннадцать.　

Так вот насчет споров. Как-то, еще учась в первом классе, я услышал от одного старшеклассника такие «богохульные» слова:　

— Так называемое священное писание — чушь и белиберда, во что могут верить только олухи. Там же нелепица на нелепице верхом скачет и бессмыслицей погоняет. Если вы не в состоянии понять это сами своими телячьими мозгами, — обращается он к «ортодоксам», — то почитали бы, что умные люди об этом пишут. Хотя бы «Библию для верующих и неверующих» Ярославского.　

И он привел в пример одну из таких нелепиц. Согласно библейской легенде, первым человеком на земле был созданный богом Адам. Затем господь бог из его ребра сотворил ему Еву. У Адама с Евой родились сыновья — Каин и Авель. Каин занимался земледелием, Авель — скотоводством Однажды они поскандалили из-за жертвоприношения: жертва Авеля больше понравилась богу. Рассвирепевший Каин убил своего брата. Узнав об этом, бог проклял Каина.

Что произошло потом с Каином?　

В четвертой главе библейской книги Бытия говорится так: «И пошел Каин от лица господа, и поселился в Земле Нод, на востоке от Эдема, и познал Каин жену свою, и она зачала и родила Еноха».　

— Существа разумные! — с издевательской иронией обращается старшеклассник к «правоверным». — Покумекайте: на ком же мог жениться Каин, если в это время, согласно той же библии, на земле людей-то было всего трое — он да его родители — Адам с Евой?..　

Взбудораженный этим старшеклассником, который, к слову говоря, вскоре ушел из семинарии, я стал спрашивать себя: а не прав ли он? Однажды, будучи за стенами училища, приобрел антирелигиозную брошюру под названием «Есть ли бог?» и украдкой прочел ее. Содержащиеся в ней мысли показались мне очень убедительными. Но… нам каждый день внушали: «Дьявол силен и коварен, бойтесь его, он умеет хитро подкрасться и посеять в уме человека сомнения в вере».　

И я старался заглушить свои сомнения, удвоив усердие в молитвах и чтении религиозных книг. Но заглушить окончательно сомнения в правильности религиозных взглядов не удалось. Наоборот, они становились все более устойчивыми по мере того, как я взрослел. Незадолго до окончания семинарии я собирался уйти из нее и поступить в медицинский институт. Но все же не решился. Во-первых, в то время я еще не окончательно избавился от религиозных взглядов, а, во-вторых, нас, семинаристов, пугали наши наставники, говоря, что, мол, доступы в медицинские и другие вузы вам закрыты, поскольку вы учились в семинарии. Я примирился с мыслью, что придется всерьез посвятить себя служению церкви.　

В 1952 году я окончил семинарию и вернулся в Оренбург. Здесь в течение некоторого времени проходил практику в Никольском кафедральном соборе, исполняя обязанности псаломщика, архиерейского иподьякона, а затем получил сан священника. Начался новый период в моей жизни.　

Идя в церковнослужители, я полагал, что буду приносить пользу людям. Эта польза виделась мне в том, что, совершая богослужения, обряды крещения, венчания, похорон и другие, я тем самым буду удовлетворять духовные запросы верующих, способствовать нравственному совершенствованию людей.