Читаем Патефон [СИ] онлайн бесплатно

Патефон играет, неспешно бороздя старой иглой дорожку на хранящей секреты всех своих предыдущих владельцев пластинке.

Сквозь громкое потрескивание, такое радостное сердцу, такое приятное ушам, до слуха доносится пение аккордеона — так живо, что воображение тут же рисует меха, растягиваемые умелыми руками.

Песенка льется поверх музыки — старая, далекая мелодия, давно потерявшаяся во времени.

Но здесь, в ее мансарде, она не чувствует себя чужестранкой.

Ее аккомпанемент созвучен деревянным полам, на которых вытерся лак, дверям, с которых кусками отваливается краска, старенькому пузатому холодильнику, время от времени вздрагивающему и урчащему с мелким дребезжанием металлических ножек, низенькому серванту с резными узорами на потрескавшейся древесине и скворчащей на чугунной сковороде яичнице.

Патефон выставлен на подоконник окна, выходящего прямиком в ее крошечный сад. Есть свои преимущества в жизни на крыше — все пространство перед окном можно засадить петуниями и розами, настурциями и мышиным луком.

Готовую яичницу Рей выкладывает на голубую глиняную тарелку. Та несовершенна, как и все в этом доме, как и сама хозяйка: на ее обведенном темной глазурью боку щерится скол, словно выкроенный кусочек или щербинка между зубов улыбающегося человека. Но это и делает вещи особенными. Среди множества и множества одинаковых тарелок эта одна-единственная. Та, которую Рей уверенной рукой взяла с полки в гончарной лавке и отнесла на кассу.

Она по обыкновению раскладывает у подоконника свой обеденный столик: всего-то столешница, прикрепленная к стене, и одинокая ножка под ней, снимает с холодильника табуретку и, с наслаждением вдохнув свежесть осеннего утра, свободно влетающую в распахнутое окно, запах горячей еды и плывущие над крышей звуки музыки, проникающей в этот мир сквозь толщу лет при помощи простой тонкой иглы, наконец принимается за завтрак.

Нет ничего лучше, чем принимать еду, наблюдая, как покачиваются на ветру деревья над бульваром, как ветер метет листья вдоль тротуара и те подлетают и опадают, завихряясь желто-рыжим хвостом, как солнце, яркое и не замутненное ни единым облачком, встает над крышами города, лаская и согревая каждого, кто, как она, подставляет щурящееся лицо под его теплые поцелуи.

И самое любимое ее времяпрепровождение — смотреть на людей. Спешащих ли на работу или праздно вышагивающих, выгуливающих ли собак, прогуливающихся, перекусывающих на ходу свежей выпечкой из булочной на углу, крутящих педали велосипедов, ведущих детей в детский сад — все это дарит ей ощущение тихой, размеренной жизни и счастья. А в такой погожий день каждый запримеченный ею горожанин будто сам светится радостью от встречи нового дня, напоенного золотом листвы и солнечным светом.

Рей собирает последние кусочки мягкого желтка мякишем белого хлеба и с аппетитом отправляет в рот.

Свой хлеб она печет сама. В старой электрической духовке, нутро которой черно от застарелого жира, но почему-то именно в ней тесто превращается в самый вкусный хлеб из того, что она пробовала.

Теперь черед за чайником.

Он у нее эмалированный. Местами. Должно быть, был когда-то дивно расписан, но сейчас рисунок едва проглядывает сквозь почерневшие пятна. Зато воду кипятит исправно, выпуская прямую, завораживающую тенью на стене струю пара прямо к скошенному, залатанному не единожды потолку.

Вернувшись к столику и патефону с кружкой горячего чая, Рей не садится, но продолжает стоя глядеть теперь уже поверх крыш домов, куда-то вдаль, пытаясь разглядеть на синеющем небе тайный знак или, может быть, начертанное для нее одной знамение.

Каким будет этот день? Каким — этот год? Какой выйдет ее жизнь?

Нет, у неба ответов нет. А значит, и у нее самой тоже.

Рей прихлебывает, стараясь не обжечься, и ловко переставляет иглу на другую песенку — ту самую, любимую. И пока поется одна за другой строчка, она успевает между глотками одними губами подпевать словам:

Взгляд скользит по панораме города, пока не находит в нем единственный изъян. Но весьма заметный. Черную, глянцевую, прямоугольную коробку многоэтажного дома, воткнутую нерадивым застройщиком сбоку от их старенького четырехэтажного домишки.

До чужих респектабельных лоджий ей по диагонали рукой подать и, если бы те не были всегда наглухо закрыты и не сверкали бы на солнце черными тонированными поверхностями, возможно, она бы уже свела знакомство с новыми соседями.

А так Рей лишь равнодушно скользит по дому взглядом. Как по монолиту или воздвигнутой в честь неведомого ей праздника колонне.

Когда с поздним завтраком покончено, она складывает столик, убирает табурет на холодильник, уносит патефон в жилую комнату и закрывает ставни кухонного окна, заперев те на с трудом ходящий в пазу шпингалет.

А затем, отряхнув от крошек хлопковое платье, что сегодня на ней, — любимое, коралловое в мелкий рябой цветочек и с белым воротником, Рей берет ключи, подхватывает с крючка в прихожей рюкзачок и выходит из квартиры, скрипнув на прощанье расстроенной ее уходом дверью.

Колокольчик над входной дверью нежно звенит, когда в булочную заходит очередной посетитель.

Рей приветствует Финна улыбкой из-за прилавка, укладывая свежий, еще теплый хлеб в бумажный пакет для дамы в бордовом пальто.

Финн занимает один из трех плетеных столиков. Его спешит обслужить Роуз.

За окнами уже сгустился сумрак, и вдоль улицы зажглись рассеянным желтым светом высокие узорные фонари. В их свете все становится похожим на картинки из детской книжки.

Финн машет ей рукой, когда Роуз ставит на его столик чашку горячего шоколада и тарелку с пирогом со шпинатом — как обычно. Друг без слов показывает рукой на стол: мол, не посидишь со мной? Но Рей лишь с мягкой улыбкой качает головой, и он достает книгу и начинает неспешно листать страницы, потягивая то и дело свой напиток.

Рей по душе, когда кто-то из посетителей остается вечером посидеть прямо в булочной. Для этого и были устроены эти три столика. Просто все так торопятся по домам после работы, что не хватает времени спокойно насладиться местной выпечкой.

А Финн остается иногда. Сидит, всегда один, читает, смотрит в окно, мнет в руках ни в чем не повинные листы, набирая кому-то сообщения. Случается, болтает с ней и Роуз, когда нет покупателей. Особенно любит беззастенчиво прихвастнуть, но Рей на это лишь смеется, и Финн не обижается.

Он уходит за час до закрытия, вслед за Роуз, которой приходится добираться до работы из другой части города. Рей с грустью осматривает опустевшее помещение. Хлеба, пирогов и булочек на полках осталось уже совсем немного.

К закрытию, как обычно, спешат несколько пенсионеров, живущих по соседству, чтобы раскупить остатки со скидкой. Вместе с деньгами они по привычке щедро одаривают ее комплиментами и добрыми пожеланиями.

Закрыв лавочку в девять вечера, Рей ненадолго задерживается под сенью высокого клена. Его покрасневшая вперед всех остальных деревьев на бульваре крона скрывает от нее свет фонаря. И оттого ей кажется, что она попала в какое-то чудесное рыжее облако, соткавшееся вокруг нее, чтобы прогнать прочь холод и ночь.

Мимо еще спешат прохожие: кто-то припозднился с работы, кто-то вышел на вечернюю прогулку. Рей торопится успеть к овощной лавке по соседству с булочной — купить себе ягод и послушать, как продавец распекает власти за битые тротуары, а потом в сырную — за головкой мягкого, с белой плесенью сыра.

Мансарда встречает ее протяжным скрипом двери и куда более тонким и оттого кажущимся детским скрипом половиц.

Она ужинает с ногами на диване. По телевизору показывают старую мелодраму, и, несмотря на то, что главный герой не может остаться с героиней, в финале у Рей остается ощущение чего-то светлого, неуловимого.

Погасив в доме огни, она перед сном открывает ставни окна в комнате и заглядывается на полную луну. Та повисла над городом, светлая и чистая, яркая как прожектор. Задумавшись, Рей тянется к патефону и заводит его на той песне, что так пойдет этой ночи, чтобы она летела над крышами, тихая и громкая одновременно.

Так, сидя у окна, положив голову на спинку дивана, она замечает, что сегодня лоджии соседнего дома не так уж и пусты.

На четвертом этаже, что чуть выше четвертого этажа ее дома, окна одной из лоджий распахнуты, и Рей может явно различить засмотревшегося на город мужчину без рубашки и с копной смоляных волос, закрывающих уши.

Какое-то время ей кажется, что он всматривается в ее окно, в котором, конечно же, не может ничего различить в темноте проема. Но потом она понимает, что он ищет источник звука.

Рей делается совестно за свое баловство. Хотя ей не впервой вот так заводить музыку, и никто не жаловался, но она ведь и впрямь может помешать соседям отходить ко сну. Поэтому она протягивает руку и снимает иглу с пластинки.

Песня обрывается на полуслове, и наступившая тишина кажется оглушительней, чем звучавшая до нее мелодия. Мужчина бросает один долгий взгляд на ее окно, будто может рассмотреть ее саму в тени комнаты, но потом переводит взгляд на близстоящие дома и на сам город.

Рей же позволяет себе беззастенчиво, с самым непосредственным любопытством разглядывать его. Ее так завораживает вид задумчивого, с тоской во взгляде, профиля и покатость крепких бледных плеч, что эта ночь и эта нежданная встреча сами собой складываются в причудливую историю.

Что, если он не простой человек?

Рей даже приподнимается на диване, чтобы отчетливее видеть загадочного незнакомца. Наверняка он спит днем, а по ночам бодрствует, решает она про себя. Да, так и есть. Недаром ведь она ни разу не видела его днем, а его кожа в свете полной луны кажется мертвенно-бледной.

Ах, он создание ночи!

Рей откидывается на спинку дивана и беззвучно смеется своим глупым мыслям, закрыв рот ладонью. Потом снова жадно вглядывается в сделавшийся вдруг таким мистическим образ мужчины всего в нескольких десятках метров от ее крыши.

За несколько минут, что он проводит на свежем воздухе, она успевает придумать целую историю о печальном бессмертном принце, что не может появляться на улице при свете дня.

Давным-давно на него было наложено заклятие, и теперь он обречен скрываться во тьме. Оттого он такой бледный и задумчивый, немного отрешенный. А во всем его обличье есть странное очарование старины, будто он не принадлежит этому времени.

Думать об этом приятно. Рей нравятся старые вещи. Еще больше нравятся — неидеальные, со своими сколами, царапинами, отпечатками чужих рук, хранящие в себе память прошлого.

А еще приятно забавлять себя праздной мыслью о том, как она, одинокая девушка, никому не известная Рей, вдруг познакомилась бы с ним. Как бы это могло случиться с такой, как она, воображение ей не объясняет — это просто случается.

Да, это было бы настоящее приключение, решает Рей, потом глядит на успевшую опустеть лоджию и хмурится, чем разгоняет непрошеные мысли. Пора бы ей лечь спать, а то завтра за прилавком она не сможет так искренне улыбаться.

Смуглый мужчина с тугими кольцами черных блестящих волос, засевший в булочной на обеде да так и задержавшийся за столиком на добрых два часа, — это По Дэмерон, писатель без гроша. Его книги не печатают, его талант не продается. Но Рей нравятся его романы, которыми он иногда платит им с Роуз за бесплатную выпечку.

Он выпил одну чашку кофе и съел рогалик, а все остальное время писал. Ручкой по бумаге. Старомодность его стиля заставляет Рей уважать его чуточку сильнее, чем любого другого художника-на-мели. А их она успела повидать.

Его пальто заношено, а ботинки явно не годятся для осени, и Рей невольно бросает на него то и дело короткие взгляды, пытаясь разгадать, в каких условиях ему приходится жить и творить. Эти мысли прогоняют улыбку с ее лица, заставляя глядеть на всех исподлобья, со строгой серьезностью.

Роуз непременно бы заметила эту перемену в ней, если бы сама не была так вымотана. С отстраненным лицом и слабой улыбкой она обслуживает посетителей — Рей знает, что она опять не выспалась. Роуз живет с сестрой, сраженной серьезным недугом, и все ее свободное время уходит на заботу о больной. «Хоть бы раз выспаться вдосталь!» — как-то пожаловалась та ей.

— А что за грусть-тоска в такой светлый день?

По сам убирает за собой посуду, хоть и не обязан. Роуз улыбается чуть искреннее и забирает его поднос, Рей же отвечает ему легким кивком головы, раскладывая в корзины на прилавке новую порцию свежей выпечки.

— Прочтешь? — По протягивает ей рукопись — стопку листов, прошитую от руки грубой толстой ниткой.

Рей берет их в руки и пролистывает, наслаждаясь весом плотной бумаги в руках. Она сделает это с удовольствием. Например, завтра, в свой выходной.

— Напиши, что думаешь, на последнем листе.

По благодарит Роуз за пакет с выпечкой, который та сует ему на прощание, пока управляющий не вышел в зал, и уходит прочь.

Рей хочет отложить рукопись в сторону, под прилавок, но ее глаза уже зацепились за первое предложение верхнего абзаца на первой странице:

Рей бы так и не заметила, как продолжила читать, но тут Роуз напоминает ей об успевшей образоваться очереди, и она все же прячет рукопись.

Вечером она возвращается домой в приподнятом настроении, испытывая душевный подъем, свойственный приятным переменам в жизни, хотя никаких перемен с ней так и не случилось.

Это по-прежнему она, такая, какая есть, возвращается в свою такую знакомую, такую привычную и такую неизменную, как и весь размеренный уклад жизни на этой улице, мансарду.

Старая мебель, не покидавшая помещение десятилетиями, на месте, все ее маленькие сокровища, составляющие радость ее жизни, — тоже.

Ничего не изменилось. Хотя что-то неуловимое все же успело прокрасться в дом вместе с ней. Рей еще не может вычислить этого тайного гостя, но уже уверена в его присутствии.

И только когда она садится ужинать у кухонного окна, наблюдая, как над серыми крышами, будто вырезанными из бумаги, на фоне рыжей полосы заката сгущаются ранние осенние сумерки, Рей угадывает, что же сегодня не так.

Предвкушение.

Вот что поселилось в ее маленьком скромном жилище. Она ждет позднего вечера, ведь где-то глубоко внутри нее теплится надежда, что она вновь увидит того мужчину, что выходил вчера ночью подышать свежим воздухом.