Читаем Партийное мнение онлайн бесплатно

О том, что между начальником экспедиции Синягиным и руководителем научной части Смородиным начались расхождения, люди узнали сразу — такое трудно утаить в тесной палатке. Члены экспедиции видели, как Синягин писал запрос в Полярный и передал его Лукирскому. Маленький, живой, смешливый Лукирский не умел делать секретов из бумаг, на которых не стояло соответствующих официальных грифов. Он радостно щелкнул пальцем по запросу и громко осведомился:

— Значит, снимаемся, Игорь Евгеньевич?

— По-моему, я написал все, что следовало написать, — остальное будет решать Полярный, — сухо ответил Синягин: он не любил лишних разговоров, радостных восклицаний, громких слов и прочих неумеренных выражений чувств; даже близкие ему люди, знавшие его по многу лет, ощущали в его присутствии стеснение и невольно подтягивались.

Лукирский больше ничего не спросил и побежал на рацию. По дороге он понимающе подмигнул Смородину. Смородин, высокий, жилистый, веселый, сидел у стола, ерошил жесткие рыжеватые волосы и ответил на подмигивание Лукирского широкой улыбкой. И сухие слова Синягина, и радостный вид Смородина говорили об одном и том же. И каждый из тринадцати человек, сидевших за столом, понимал, из-за чего возникли расхождения. Строгая дисциплина, поддерживающаяся в экспедиции, мешала людям открыто вступить в разговор начальников, и только громкое покашливание, шарканье ног, со стуком отодвинутая скамья показывали, как внимательно слушали члены экспедиции короткий разговор между Лукирский и Синягиным и как взволновал их этот разговор.

После завтрака рабочие пошли на буровые точки, а заведующий материально-хозяйственной частью Лукьянов отправился на склад, расположенный на берегу горной речушки, впадавшей в Карунь, — механику экспедиции Митрохину потребовался запасной инструмент. Сухонький, резкий в словах и движениях, весь седой Лукьянов все делал быстро; рослый Митрохин был моложе его на двадцать лет, но отстал уже на первых шагах. Лукьянов, поддразнивая неповоротливого, неуклюжего, как медведь, Митрохина, легко прыгал с камня на камень и, пока Митрохин взбирался на крутой бережок, успел открыть склад, вытащить нужный инструмент и снова повесить замок. Показывая пальцем, где надо расписаться в журнале в получении инструмента, Лукьянов сказал:

— На всякий случай проверь состояние бидонов: не пришлось бы сливать бензин из бочек.

— Неужели снимаемся? — с надеждой спросил Митрохин.

Конечно, ни Лукьянов, ни он не могли иметь твердого мнения насчет вопроса, по которому два крупных специалиста-геолога разошлись во взглядах. Лукьянов отвечал за инструмент, материалы, еду и вещдовольствие, Митрохин начальствовал над вездеходом, моторной лодкой, электрическим ветряком и буровым станком. Поведение горных пород их не касалось. Пласты и линзы могли искривляться, уходить вглубь, выпирать наружу, отдавать скрытые в них богатства или, наоборот, ревниво прятать их. Это была область чистой геологии, и лезть в нее им было заказано по штату. Но не думать об этих вещах они не могли. Митрохин сказал, словно оправдываясь:

— Пойми, Никитич: шесть месяцев на одном месте. Дотянули до самой зимы, а что будет, если грянут морозы? Разве я один сомневаюсь — все! Так ты это твердо, что снимаемся?

— Как Полярный решит. Не нашего ума дело. — Лукьянов, сморщив розовое худенькое лицо с густыми бровями и большим ртом, хитро посмотрел на Митрохина. — А ты что, о жене заскучал?

— Посуди сам, Никитич: полгода не видел, а ей через два месяца рожать. Сплю и вижу, как обнимаю. Проснусь и полночи заснуть не могу: как она там? Ведь одна…

— Ну, насчет обнимки дело поправимое. Рекомендую утром холодные обтирания. Помогает тоже купанье на ледничке под солнцем.

— Дурак ты, Никитич. Я серьезно, а ты — солнце…

Возвращаясь с вершины Курудана, Синягин присел на склоне недалеко от палатки. Перед ним внизу, на север и на восток, простиралась великая северная тундра — однообразная и безмерная, как море, пустыня снега и голых скал. Охваченная синеватым морозным туманом, она подбиралась к самому Курудану сетью карликовых озер и грязновато-серым лишайником, проступавшим, как ржавое пятно, сквозь тонкую пелену снега. Далеко на западе, у самого горизонта, тянулась тонкой полоской могучая Карунь. А за палаткой уступами громоздился изломанный Курудан — пики, голые камни, зеленоватый диабаз, синие от древности пласты коренных пород.

Синягин, опустив голову на ладонь, смотрел и думал. Все обернулось иначе, чем он предполагал. От себя утаивать истину незачем — в Полярном его доводы будут иметь мало веса. Сообщение Смородина, отправленное вчера, предельно точно: обследовано столько-то квадратных километров, имеется запланированное число шурфов, норма проходки превышена на десять процентов, извлечено много интересных кернов, железное оруденение подтверждено — тридцать ящиков забиты результатами этих изысканий, нужно ставить лабораторные исследования образцов, писать научный отчет. А то, что по существу ничего не открыто, что пять месяцев потеряны напрасно, что самого важного, единственно важного — выхода свинцовых руд — не найдено, — что ж, это тоже научный факт, можно писать солидный новый отчет, что вот искали свинец и не нашли, должен бы быть, все признаки указывали, что свинец здесь залегает, а его нет: так, мол, странно и неожиданно все получается в природе. Редакторы научных журналов такие отчеты охотно принимают к печатанию, при усердии и хороших связях можно даже ученую степень заработать.

Нет, он не хочет быть несправедливым к Смородину: Василий с самого начала не верил в свинец, он выговорил себе узкую задачу — исследовать железное оруденение, эту задачу он выполнил с блеском. Тураев, начальник геологического управления в Полярном, тоже в свинец не верит. Разве он не сказал ему, Синягину, при отъезде: «Насчет наличия свинца не сомневаюсь, но промышленное месторождение — вряд ли».

Что же, старик пока прав: жалкие прожилки свинцовых руд, найденные ими за эти пять месяцев, о серьезном результате не свидетельствуют. И все-таки свинец имеется. Шесть лет назад он, Синягин, впервые взошел на Курудан, три раза возвращался на его вершину, писал пять докладов, доказывал министру свою правоту, демонстрировал найденные им образцы пород. Он верил в свинец все эти годы, сумел заставить других поверить в себя. А сейчас, если говорить начистоту, он уже не просто верит, а знает — свинец имеется: образцы обогащаются, они ведут к какой-то пока неизвестной плоскости, или линии, или, черт возьми, точке, там проходит жила или лежит рудное тело. Но доказать это он бессилен, доказательством может быть только руда, а руды пока нет. А официальный срок экспедиции кончается. Вероятнее всего, ему подарят еще месяц и прикажут возвращаться. Он знает твердо: если после стольких трудов, стольких хлопот, стольких терзаний он возвратится ни с чем, вторую экспедицию в следующем году будет организовать еще труднее: одно дело идти в неизвестное, а совсем другое — туда, где уж раз потерпел неудачу. Против него выдвинут все — и недостаток средств, и сомнения Тураева, и срочность других задач. И открытие, важное для промышленности открытие, на пороге которого они, может быть (нет, не может быть — наверное!), стоят, не будет совершено еще многие годы.

Синягин вздохнул и опустил затекшую руку. Он мог бы написать в Полярный, что они остаются добровольно на зимовку, что такова воля коллектива, что коллектив верит в успех и не желает без него возвращаться. Это очень хорошее решение, в Полярном посчитались бы с мнением коллектива. Но этого он тоже сделать не может — люди устали, они не видят ощутимых результатов, перестают верить в них. Какую радость вызвал у них глупый вопрос Лукирского, какой надеждой засветились глаза, когда усмехнулся Смородин, — нет, за ним, Синягиным, они не пойдут. Не ему, с его холодным языком, с его четкими сухими фразами, зажигать сердца людей. Разговаривая с ним, люди обдумывают слова, следят за собой, сами становятся сухими; на творческий энтузиазм все это мало похоже. Решить их спор предоставлено Полярному, так они договорились со Смородиным. Он, Синягин, догадывается, каково будет это решение.

Размышления Синягина были прерваны Лукирским. Растерянный, бледный Лукирский взбирался по склону с такой поспешностью, словно его догоняли враги. Синягин поднял голову и с удивлением смотрел на его потное лицо. Лукирский, путаясь и волнуясь, сообщил, что рация отказала и связь с Полярным потеряна — к несчастью, невозвратимо. Синягин отнесся к сообщению Лукирского странно: он не рассердился, не взволновался и казался только рассеянным, словно не понимал важности того, что произошло.

— Вы говорите, лампы? — переспросил он задумчиво.

— Обе лампы, — подтвердил Лукирский. — Похоже, они тоже были повреждены при том обвале, потому и перегорели так скоро.

— Поставьте запасные, Петр Аркадьевич.

— Хватились, Игорь Евгеньевич! Запасные и стояли. Разве вы забыли, как все основные лампы полетели вдребезги, когда глыбы стали бомбардировать палатку?

— Значит, робинзоны на необитаемом острове? — весело сказал Смородин, подходя к Синягину и Лукирскому. — Полное отсутствие связи, и самолеты уже не ходят — начались зимние туманы. Хотите или не хотите, дорогие товарищи, а сниматься придется.

Синягин с гневом посмотрел на Смородина. Смородин говорил уверенно, насмешливо, с издевкой. Синягин обвел глазами тундру — синеватый туман сгущался, подступал к горному хребту, на вершине Курудана вился дымок, там работали люди. Синягин вдруг до боли ясно представил себе кусок руды, первый кусок, найденный им на вершине, — фотографии этого куска, имевшего свинцовый блеск, приводились потом во всех его работах и докладах. Он резко повернулся к Смородину, сказал холодно и враждебно:

— Не будем сниматься. Остаемся.

Глаза Смородина сузились. Вспыльчивый, привыкший действовать по порыву, он сдерживался, с трудом смиряя бурно поднявшееся в нем возмущение. Лицо его покраснело, голос стал хриплым.

— Как остаемся? Срок экспедиции выходит, план разведки выполнен, имеются материалы, они должны быть доставлены в Полярный. Не дури, Игорь. Раз Полярный не может решать за нас, мы сами должны найти правильное решение. Тут личное самолюбие…

— Личное самолюбие ни при чем. Речь идет о разведке. Неужели ты не понимаешь, что по самому важному вопросу она не дала никакого существенного результата?

— А ты уверен, Игорь, что эти существенные результаты будут получены, если мы останемся на зиму? — тихо спросил Смородин. Глаза его из-под круто изогнутых бровей остро, испытующе впивались в лицо Синягина. Синягин смело встретил этот резкий, как удар, взгляд.

— Уверен, — сказал он твердо. — И я скажу тебе больше: личное самолюбие у тебя. Твоя исследовательская работа по железному оруденению закончена, ты прекрасно знаешь, что месторождение это второстепенное, но отчет написать можно, даже на два докладика хватит, — вот ты и стремишься назад, на теплые квартиры, к ваннам, подальше от трудностей, поближе к похвалам…

На этот раз Смородин не сдержался. Он резким жестом оборвал Синягина, слова его были полны негодования:

— Слушай, Игорь, мы с тобой старые товарищи, ты хорошо знаешь, боюсь я трудностей или нет, и мог бы говорить иным тоном. Тринадцать лет я разведываю тундру и тайгу, и никто мне не осмеливался такое сказать… Ну что ж, думаю, лучше нам перейти на официальность. Ставлю тебя в известность, что моя группа закончила полностью свой план и прекращает дальнейшие исследования. Завтра я погружаю приборы и материалы на вездеход и ухожу со своими людьми.

— Ты этого не сделаешь, Василий, — сказал Синягин после некоторого молчания. — Начальник экспедиции — я. Никому не дано права нарушать дисциплину в поисковой партии. Я могу принять любые меры, чтоб оставить тебя.

— Попробуй! — с вызовом бросил Смородин. — Рекомендую только раньше заглянуть в штатное расписание твоей партии: там моя группа не значится. Ты забыл, что меня присоединили к тебе чисто механически в последнюю минуту, мы эксплуатировали общую аппаратуру — только всего. Повторяю: завтра мы снимаемся.

Никто не просил Лукирского держать в секрете слышанный им разговор Синягина и Смородина, и уже через час все члены экспедиции знали и о потери связи с Полярным, и о решении Синягина остаться, и о намерении Смородина увести свою группу. Все были взволнованы и могли говорить только о ссоре руководителей. Теперь она распадалась на многочисленные мелкие и страстные споры между участниками экспедиции, в этих спорах не было последовательности и выдержки, люди перебрасывались мнениями, меняли их, начинали осуждать то, что минуту назад старались защитить. Все вдруг странно спуталось. Еще утром люди с надеждой смотрели на веселое лицо Смородина, с радостью передавали друг другу содержание его доклада Полярному, ждали с трепетом короткого слова: «Хватит», переданного на знакомой волне в ответ на запрос Синягина. А сейчас, когда Полярный молчал и ответственность за решение в какой-то степени падала на каждого из них, все растерялись, казались смущенными, тревожились и, даже соглашаясь со Смородиным, осторожно замечали, что все же нельзя быть таким резким: дисциплина есть дисциплина, нужно убедить начальника экспедиции, а не бунтовать против него.

После обеда на склад к Лукьянову пришел Синягин. Он сел на бочку с бензином и долго не начинал разговора.

— Как же это, Игорь Евгеньевич? — спросил Лукьянов, сдвигая брови и неодобрительно глядя на начальника экспедиции. — Выходит, коллектив распадается? Будешь молчать?

— А разве поможешь криком? — устало возразил Синягин. — Василия горлом не испугаешь, да и прав он, если хочешь, — имеется у него самостоятельность, может и отказаться от нас.

— Так в чем дело? — проговорил Лукьянов, понизив голос. — Кто же прав из вас?

— Я прав, — с силой, страстно сказал Синягин. — Все данные говорят об одном: имеется свинцовая руда. Признаю, мне казалось, что поиски будут легкими; тут я ошибся, не отрекаюсь. Но руда имеется, и мы шаг за шагом, метр за метром приближаемся к ней. А если мы все сейчас снимемся, организовать новую экспедицию будет нелегко — потеряем года два или больше; вот почему я хочу остаться, хоть и знаю, как это мучительно.

Теперь молчал и Лукьянов. Он взглядывал на Синягина из-под лохматых седых бровей, думая о чем-то, потом проговорил: