Читаем Треугольник онлайн бесплатно

Мартирос медленно вышагивал кругом монастыря.

Вначале он вел счет кругам, потом это занятие показалось ему бессмысленным и Мартирос стал просто ждать, когда из-за монастыря покажется знакомый, тысячу раз виденный пейзаж. Он знал: на западе шпатовое дерево стоит, на севере огромный камень нелепо так кверху торчит, дальше идет кусочек сухой вымершей пустыни, на юге притаилась застенчиво неприметная тропка-тихоня. Сейчас все эти картины пребывали в некоем круговороте, и Мартирос уже не различал ни севера, ни юга. Все это забылось, отошло куда-то, сделалось ненужным. Существовал лишь замкнутый круг, заколдованное кольцо вокруг монастыря, и сам он был частицей этого круга, нерасторжимой, неделимой, заключенной в него навеки.

Ерзнка был его родиной, Киракосов монастырь и пустыня — его домом, его связью с землей, с добром, с богом. Он изучил все звенья этой цепи, передумал обо всем, что было зримо, доступно глазу. Он знал назубок все настроения этой сухой пустыни, знал все травы, что росли под ногами, знал каждый сучок, каждую былинку на этой земле, знал все старые и новые могилы на ней, все от начала до конца было знакомо ему до боли, до слез. Мартирос знал, как дышит здешняя земля, как она улыбается. Здешние краски и здешние запахи он ощущал так же, как запах собственной старой обтрепавшейся рясы.

Мартирос не раз побеждал в себе дьявола, усмирял желания и успокаивался, но порой, а вернее было бы сказать весной, когда красок и их оттенков так много, что они теснят друг друга и задыхаются сами, когда даже сухая невзрачная колючка и та хороша и блестит как золото, озаряет мир, щедрая по своей сути, в такую пору мир вырывался из этого монастырского кольца, ширился, тянулся и будоражил Мартироса, и он снова и снова впадал в смятенное, неспокойное состояние, и монастырское кольцо душило его. И из этого кольца одна только лазейка была — тропинка. Мартирос вышагивал кругом монастыря, и друг друга сменяли: одинокий пшат, торчащий ввысь утес, лесок, тропинка… Они чередовались, следовали друг за дружкой, словно самостоятельные, независимые картины, которые были его судьбой, его долею, ниспосланной ему господом богом…

Мартиросу после одной картины сразу же не терпелось увидеть другую, затем следующую. Постепенно шаги его убыстрились, и он сам не заметил, как стал бежать кругом монастыря. Он бежал, чтобы не думать обо всем том, что вечно звало, манило его, звало, улыбалось, дразнило: новые земли, города, люди, красивые женщины, да мало ли. И кто сказал, что господь не во всем этом, почему это он, господь, только здесь должен быть, в пустыне Киракоса?! Господь велик, господь — единение всего, ну да, так он более всеобъемлющ и вездесущ, все правильно. Мартирос обрадовался своим мыслям, конечно же, его желания не против господа, напротив, они утверждают господа. Мартирос вроде бы нашел оправдание своим, казалось бы, предательским мыслям. Впрочем, в каких-то дальних уголках своего существа он улыбался про себя, потому что знал, что есть еще одно желание, немного озорное, очень земное, смутное и сладостное и объяснять это желание господом было бы неправильно и даже кощунственно. Но думать об этом не надо было, не надо было. И чтобы не запутаться во всем этом, Мартирос снова припустился бежать. Он краем глаза, не глядя даже, отмечал про себя скалу, пустыню, одинокий пшат, тропинку.

Мартирос вспотел, он слышал свое тяжелое прерывистое дыхание. И тут откуда-то издали донесся голос Гагика:

— Мартирос…

Юноша Гагик стоял совсем рядом и удивленно смотрел на него.

— Я давно уже тебя по имени окликаю, брат Мартирос…

Мартирос хотел было сказать что-нибудь обычное, объяснить свое состояние Гагику доступным тому, понятным образом. Его мысль была ловка и находчива, и он сам знал об этом. Вот и сейчас у него в уме возникло три-четыре ответа, из которых он мог выбрать любой, но его вдруг охватило какое-то обостренное чувство спасения и погибели одновременно. И он сказал нетерпеливо:

— Уйти я должен, вот что… — И тут же рухнули и исчезли все преграды.

Обрадовался Мартирос, что-то похожее на смех стало распирать его, сотрясать все тело.

— Куда? — изумился Гагик.

— Широкие реки есть на свете, зеленые поля на свете есть, разные страны есть на земле, моря есть синие-синие и небо другого образа и подобия… Людей есть великое множество. И земля необъятна…

— А чем же тебе плохи наши поля, наше небо… И потом бог, он ведь здесь, — сказал Гагик и показал куда-то вниз.

— Не могу больше… Терпения моего не осталось. Другие земли есть… — со страстью сказал Мартирос, но посмотрел на Гагика, и что-то привычное примешалось к его настроению. И Мартирос расслабился и готов был уже уступить, утихомириться, но как раз этого-то он и не хотел. И его мысль мигом подсказала нужный ответ.

— Я хочу… хочу… Хочу посетить могилу святого Иакова, что в Испании… — сказал и диву дался, удивился сам себе Мартирос — как это ему в голову, пришло сказать такое. Впрочем, воображение его частенько приходило ему на помощь в тяжелых положениях. Ему всегда удавалось оправдать себя в своих собственных глазах, да и перед другими он умел обелить себя, дав делу неожиданный поворот, неожиданное толкование.

Гагик смутился:

— Что скажут братья?

Мартирос и на это бы мог дать вразумительный и спокойный ответ, но он очень устал, и его прорвало:

— Нет мочи моей!.. Я умру, если останусь, брат Гагик!.. — Потом, увидев печальные, тысячу лет знакомые, родные глаза Гагика, мягко сказал: — Гагик-джан, я должен пойти… — И снова Мартирос с половины фразы перестроился: — …посмотреть на могилу святого Иакова…

Это был удивительный сплав правды и лжи. Подчас этот переход правды в ложь и наоборот происходил сам собою в процессе разговора, непроизвольно, независимо от самого Мартироса. Так что Мартирос знал, что его вины в этом как бы и нет.

Гагик молчал и не знал, что сказать.

Мартирос поглядел-поглядел в Гагиковы глаза, в которых метались нерешительность и беспомощность, поглядел-поглядел и сказал:

— Слышишь, умру, если не уйду… Хочешь, чтобы я умер?

Гагик помотал головой, Мартирос вдруг открыл для себя, что все в мире свободно, все легко и все можно. И он почувствовал, что если сейчас, вот прямо сию секунду он не решится и не уйдет, то никогда больше ничего уже в его жизни не произойдет. И он заторопился:

— Скажешь, Мартирос пошел на могилу святого Иакова. Все образуется, все ладно будет, милый. Не кручинься.

И так прямо, налегке, ничего с собою не взяв, боясь даже в монастырь зайти, обнял удивленного Гагика, расцеловал его и пошел к тропинке.

Он сделал всего лишь несколько шагов. И вдруг что-то забурлило в его теле, сдвинулось, части тела утратили способность действовать слаженно, вместе, они заспешили, каждая в отдельности заспешила-заспешила, и вот уже впереди самого Мартироса бежали его ноги, его руки, живот, уши, глаза… Так вот и бежал по тропинке Мартирос. Ему ни о чем не думалось. Настроение было самое возвышенное, и тело переживало новое, незнакомое дотоле свободное состояние.

Пока солнце не село, Мартирос шел на юг. Определенной, ясной цели у него не было: просто эта дорога была наиболее удобная, а ответвляющиеся от нее и теряющиеся в камнях глухие, невыразительные дорожки не внушали доверия, Мартирос их избегал. Слишком большая неразбериха царила в то время на дорогах. В стране хозяйничали турки и татары, тамерлановы ошметки и осевшие здесь византийцы. Все дороги были в их руках. И потому дорога Мартиросу казалась чужой, не своей. Местность, напротив, казалась знакомой, а если и незнакомой, то, во всяком случае, очень напоминала, была продолжением ему знакомых мест. Ни одна живая душа ему пока еще не встретилась. Он не чувствовал усталости, ноги у него были крепкие и с удовольствием ступали по земле. Не чувствовал он пока еще и голода, и о завтрашнем дне не думал, и даже о ночи не задумывался. Им двигали его радостное состояние и радужные мечты.

Мартирос открывал для себя новые дороги, новые поля и скалы, новые растения. Он жил этим новым окружением и свободой собственных чувств. Он шел и не думал, куда идет. Он знал, что идет в мир. Этот мир в центре всего мироздания, истинная жизнь там, мудрость, красота, вообще все на свете там. До этого он был словно на пороге какого-то жилья, а вот сейчас он впервые переступает порог этого жилья. И он ужаснулся при мысли о том, что мог так и состариться и умереть в Киракосовом монастыре, и ничего б не изменилось, и только одной могилой больше бы стало на замшелом кладбище. И надпись бы новая возникла: «Мартирос из Ерзнка, рождения 1464 года…»

Только в полдень Мартирос подумал, что он не просто шагает, а куда-то идет.

Это самое «куда-то» ухнуло в него и вызвало легкий испуг. Столько дорог, столько троп, каждая куда-то ведет, как ему дальше-то идти? И ночь впереди предстоит.

Но любая, даже самая опасная и непривлекательная дорога таит в конце новые земли, незнакомые моря и города, великое множество самых диковинных зверей.

К примеру, эта дорога: на конце ее, как на конце серебряного пояса, — страна французов, Париж… Эта дорога наверняка оборачивается Римом. А вот эта, третья, приводит вас к морю… В конце той дороги дерево с плодами сказочными и замечательными… А вот еще дорога, в конце ее стоит, вас дожидается распрекрасная дама с небесно-голубыми очами и черными ресницами, белокожая, с деликатными движениями и нежной поступью.

И вдруг Мартиросу захотелось подпрыгнуть высоко-высоко. С языка его стали срываться какие-то неармянские слова, впрочем, эти слова не имели отношения к какому бы то ни было языку, но были звучны и слетали с языка легко и празднично. Мартирос подумал, что это, наверное, язык его предков, что это его естественный, первородный, самый первый, праязык. Кто знает, кровь скольких племен намешана в его, Мартироса, крови. Но только сейчас, в минуту его внутреннего раскрепощения, хлынул наружу, выплеснулся из него этот свободный, непринужденный язык, такой естественный и такой варварский. Мартирос не стыдился самого себя, хоть и чувствовал, что, конечно, для человека постороннего эти восклицания на никаком языке и эта пляска святого отца, облаченного в длиннополую рясу, монаха, чьи мысли и чувства вообще-то организованы и устроены самым обычным образом и вполне приемлемы, — что все это по крайней мере удивительно. Стоило ему так подумать, как вдруг на соседней тропинке Мартирос увидел крестьянина, который оторопело глядел на него. Он еще с минуту смотрел на Мартироса, потом решительно повернулся и побежал без оглядки. Догнать его было невозможно. Он был худой, с тонкими ногами, и облачко легкой пыли, завихряясь, летело вместе с ним.

— Погоди!.. — бежал за ним Мартирос. — Погоди! То, что ты видел, неправда, слышишь, тебе показалось, погоди, остановись! — Но человек исчез за поворотом, Мартирос еще немножечко пробежал по инерции, потом замедлил шаг, сел посреди дороги перевести дух.

«За блаженного принял, — подумал Мартирос, — надо же, когда он меня увидел. Когда я наедине с собой был. Когда я совершенно один, сам с собой говорил и был как наизнанку вывернутый. — Мартирос улыбнулся. — Значит, люди наедине с собой немножко сумасшедшие. А так, при других, они сдерживают себя, прячутся за личину. То, что мы видим, это все театр, условные отношения, для отвода глаз; и кто это, спрашивается, установил, что разумное и приемлемое — это, а не маша абсолютная искренность, не голос крови».

Мартирос представил на секунду отца Ованеса, произносящего непонятные звучные монологи, прыгающего и скачущего, представил и расхохотался. Поистине нелепость… Но почему существует это желание и откуда оно берется? Он, Мартирос, и в монастыре часто закрывался в своей келье и прыгал так до изнеможения, выкрикивая причудливые, никому не понятные слова.

Мартирос знал в совершенстве и армянский язык, и латынь, но вдруг на него накатывало, и обоих этих языков становилось мало, недостаточно для того, чтобы выразить его состояние. Да и вообще, что такое язык, такая малость. Когда весь мир, вселенная вся — твои.

Но тут Мартирос холодно осадил себя и улыбнулся своим детским рассуждениям.

Надвигались сумерки.

Мартирос был один в этой части мира. Кругом пустота, тишь, ничего живого. Впрочем, что значит «ничего живого»? А небо над головой, а земля под ногами, а воздух, а растения, по земле между растениями снуют насекомые. В небе птицы летают, в воздухе разные крошечные твари носятся, жуки всякие, букашки летающие… И опять же в недрах земли есть какая-то жизнь, недоступная, неведомая человеку. Но отчего же тогда человек умолкает и грустит при виде надвигающихся сумерек… Земля живет своей полной, полнокровной жизнью, и сумерки — одно из состояний, одна из ипостасей, часть сущности нашей живой…

На Мартиросе была его далеко не новая ряса, на груди маленький крест с полустертым Христом, в кармане, откуда ни возьмись, золотая монета и четки с несколькими полудрагоценными бусинками…

На краю обрыва росла приземистая дикая слива с красными плодами. Мартирос набрал горсть этих мелких слив и снова пошел по дороге, бросая в рот по сливе и ловко выплевывая косточки.

Надо идти, пока совсем не стемнеет, и если Мартирос никакого жилья по пути не встретит, он просто сядет или ляжет где-нибудь на земле, устроится поудобнее, дождется рассвета. Мыслей у Мартироса много, созданные в воображении картины ярки, Мартирос не заметит, как наступит утро…

Мало-помалу дороги начали теряться, пропадать в ночи. Сначала исчезли и без того еле различимые маленькие тропинки, потом перестали виднеться тропки побольше, а уже после дошел черед и до той самой Мартиросовой дороги… Ну да, это уже была его, Мартиросова, дорога, его собственная. Он грустно улыбнулся… Как же… В Армении сейчас над каждым клочком земли сразу несколько хозяев имеется. Единой власти нет.

Захватчики дерутся между собой, каждый старается урвать кусок побольше. Все страсти схлестнулись. На севере страны осели несколько более или менее сильных византийцев… Есть села, захваченные татарами. В одной части Армении хозяйничают ак-коюнлийцы, в другой — кара-коюнлийцы… Враг спокойно расхаживал по стране, делил-перекраивал ее как хотел. Всякий властвовать хотел и всякий властвовал — кто над семьей соседа, кто над целым селением — у кого на что сил хватало. О спокойной жизни и речи не могло быть. Надо было бороться за каждый миг жизни.

Это была первая ночь Мартироса вне монастыря…

Но на свете есть и утро…