Читаем Пай-девочка онлайн бесплатно

Небо пахнет ярким светом и влажным ветром в лицо.

Нет, не так, не то.

На самом деле — вы удивитесь — но никакого неба нет. Но понимаешь это, только на него забравшись. Существует земля. Она далеко, за слоями прозрачной ледяной дымки. От неба до земли — секунд пятьдесят свободного падения и несколько минут парения в воздухе под ярким куполом парашюта. А в самолете поют сквозняки. Многолюдно — парашютисты сидят не только на специальных скамейках по бокам, но и на полу.

Справа от нее сидит Марк, её бывший муж.

Марк.

Подлец ещё тот. Одутловатое лицо с россыпью рыжих веснушек, заляпанные джинсы, один глаз серый, другой — зеленый, темперамент непальского йога — вот что такое Марк.

Как она могла так обмануться, как?

Они объяснились вчера.

— Какого черта ты столько времени пудрила мне мозги?! — злился он. — Я уже давно мог найти себе кого-нибудь получше.

— Вот и поищи! — обиделась она.

— Ты уже полгода изменяешь мне, а я ничего об этом не знаю.

— Теперь знаешь.

— Я тратил на тебя свое время, свои деньги, свою сперму, в конце концов.

Слева сидел какой-то незнакомый толстяк в грязноватом прыжковом комбинезоне. У толстяка было неприятно красное лицо, он мелко крестился, а поймав её насмешливый взгляд, принялся смущенно оправдываться.

— Я просто танатофоб. Знаете, что такое танатофобия?

— Знаю. Боязнь смерти. Зачем же тогда прыгаешь, если так боишься?

— Я в первый раз прыгаю. Именно для того, чтобы преодолеть страх… Мне мой психоаналитик посоветовал.

— Передавай привет твоему психоаналитику, — улыбается она.

— А вы не боитесь смерти?

— Я? — Она смеется. — Я-то нет. Совсем не боюсь. Я знаю, что парашютный спорт в принципе безопасен. У меня почти тысяча прыжков.

Толстяк завистливо улыбается. Она как бы наступила на горло мужскому шовинизму — он боится, а она — вовсе нет.

— Вообще-то мне тоже не очень страшно, — попытался переиграть танатофоб, — первый прыжок — это не страшно. Страшно — второй. Когда ты уже знаешь, что тебя ждет.

Но вот зажигается лампочка, прозрачная дверь откидывается наверх. Первыми из самолета выходят опытные парашютисты, за ними — перворазники и студенты. Сколько раз она вот так подходила к краю? Тысячу? Восемьсот? Ну, не меньше семисот, это точно.

Ее родители тоже были парашютистами, можно сказать, она выросла на аэродроме.

Один шаг навстречу ветру, и вот она уже летит вниз, раскинув руки, и время от времени поглядывает на высотомер, пристегнутый к запястью.

Свободное падение. Столько перспектив. Самое простое — лежать на животе, расслабив конечности, и ловить ладошками прохладный поток. Можно «сесть» на воздух — это тоже совсем несложно. Сальто — вперед и назад. Встать на голову.

Она в очередной раз посмотрела на высотомер. Тысяча двести. В принципе уже можно бы «открыться». Она закинула руку за спину и нащупала «медузу», крошечный парашют, который вытянет за собой основной купол.

Одна секунда, две, три.

Четыре.

Пять.

Она обернулась и увидела беспомощно барахтающуюся в воздушном потоке «медузку». Понятно, значит, отказ основного купола. Неприятный отказ — «медуза» вышла, а сам купол остался в ранце, и его никак теперь не отстегнешь.

Железное кольцо запасного парашюта находится слева, у самого сердца. Перед тем как с силой дернуть за него, желательно откинуть ноги подальше назад. Ей уже пару раз приходилось пользоваться «запаской», поэтому она почти совсем не испугалась. Главное — действовать решительно и быстро. Она знала, что кольцо запасного парашюта выходит туго и дергать надо изо всех сил. Короткий вздох, напряжение мышц, и кольцо улетело прочь, словно пробка из бутылки с теплым шампанским.

Одна секунда

Две, три.

Четыре.

Пять.

Запасной парашют не открылся. Кольцо было отрезано от системы, поэтому и вылетело так легко. Она вдруг осознала, что у нее есть сердце, но находится оно почему-то в желудке. Кто укладывал её парашют?! Марк. Засранец.

П…и. б…ль.

Танатофоб не прав. По-настоящему страшно не во время первого прыжка. И не во время второго.

А во время последнего.

Жаль, что испытавшие этот страх, первобытный и неразбавленный, никогда не смогут рассказать о нем ос-

— Ты что-то питаешь. Я тоже слышала эту историю. Только девушка осталась жива, — говорю я.

— Ха. Интересно, каким же образом, — говорит Юка, — пойми, хеппи-энды сейчас не в моде. Если бы девка выжила, то эта история нс стала бы аэродромной байкой.

— Как раз наоборот

Мы всегда спорим, я и Юка. Мы вообще разные. Она — высокая и тонкая, чем-то напоминает принцессу из детского кинофильма. А я — небольшого роста, обремененная грустью детских комплексов и тяжестью лишних килограммов и похожа на актрису Инну Ульянову в её лучшие годы. Юка влюблена в себя, я же к себе совершенно равнодушна. Она парашютистка, а я приезжаю на аэродром просто так, за компанию.

Аэродромный вечер пахнет густым июнем и жженой коноплей. Марихуану курят все.

— Дунуть хочешь?

— А не пора ли нам превратиться в обезьян?

— Может, почитаем? Произведения Ярослава Гашека?

У меня с детства аллергия на спиртное. Когда мне было пять лет, я украла со взрослого стола фужер с крепленым яблочным вином. Собственный поступок казался геройством, я лихо опрокинула в себя горьковатое содержимое.

Поэтому я курю больше всех. А потом — шире всех улыбаюсь. И смеюсь — мелко-мелко, откинув голову назад и демонстрируя окружающим не слишком ровные желтоватые от кофе и никотина зубы. Некрасиво, короче, смеюсь.

Иное дело Юка.

Я и сейчас её вижу. Вот же она, в полутемной глотке модного бара, вертит в наманикюренных ладонях запотевший бокал с любимой ею Пинаколадой. Или нет, не так. Она — в мерзлом душном офисе, закинула длиннющие ноги на стол, на американский манер, и о чем-то глухо хохочет.

Опять не то.

Она, в обтягивающих шортах отчаянно красного цвета, пытается взобраться на вяло сопротивляющуюся ипподромную лошадь — ну, а я… я, улыбаясь её смелости, смотрю со стороны — фигура у меня для конного спорта, мягко говоря, неподходящая.

Могла ли я с ней соперничать? Смешно. Рядом с ней я выглядела как биологический мусор. По закону жанра мы не могли подружиться. Никак не могли. Я должна была бы её ненавидеть. Презирать. Мстить, в конце концов.

Никто не злопамятен так, как индийские слоны и некрасивые женщины.

И тем не менее, мы стали подругами.

Мы познакомились в июле, тогда мне исполнилось двадцать лет. В третий раз провалившая экзамены во ВГИК, я как раз нашла работу курьера в одной мелкой, чего-то там производящей компании. С профессионально вежливой улыбкой на лице и в кровь стертыми пятками, я целыми днями носилась по городу, перевозя из офиса в офис бесконечные коробки, посылки и деловые письма, а вечерами суетливо и бестолково устраивала личную жизнь.

В то лето я изо всех сил пыталась всучить свою девственность соседу по лестничной клетке, в которого, как мне казалось, я была пожизненно влюблена. Несколько раз он снисходил до того, что приглашал меня в кино или в открытое кафе у метро. А однажды мы поцеловались прямо перед тем, как попрощаться. После этого он стал называть меня зайчиком, а я его — на американский манер — бойфрендом.

Именно он и позвал меня на ту презентацию.

— Настюха, у меня есть два приглашения на замечательный фуршет, — не без гордости сообщил он, — ресторан «Максим», будут только сливки общества!

— Это здорово, — обрадовалась я, — а что же мне надеть?

— Туда пускают только в вечерних костюмах. Говорят, будет Немцов и, как его, Явлинский тоже, — он явно старался произвести на меня впечатление, — так что ты должна хорошо выглядеть, — и поцеловал меня в висок.

— Будь спокоен, — я улыбнулась как можно более загадочно, прямо как Марлен Дитрих в «Голубом ангеле», — уж я постараюсь всех затмить.

В итоге, разумеется, я выглядела хуже всех. Одолженное у мамы вечернее бархатное платье на тонких атласных лямочках самым чудесным образом скрывало мои незатейливые достоинства, зато щедро демонстрировало многочисленные недостатки: тугой бархат обтягивал и круглый живот, и низковатый выпуклый зад. Убедившись, что даже официантки, обслуживающие данное мероприятие, смотрятся рядом со мною словно арабские скакуны рядом с лошадью Пржевальского, я предпочла укрыться в дамском туалете.

Там, в туалете перед огромным золотистым зеркалом, я с ней и познакомилась.

Она, закинув загорелые плети рук за спину, воевала с капризной застежкой наимоднейшего бюстгальтера. Ну а я принялась подкрашивать перламутровой помадой ниточки бесцветных губ.

— Слушай, а помоги лифчик застегнуть! — вдруг обратилась она ко мне, широко улыбнувшись. — А то он не застегивается, собака. Я здесь уже десять минут корячусь, сейчас самое интересное пропущу!

— Да пожалуйста! Я довольно быстро справилась с непослушными крючками и при этом не могла не остановить взгляд на её груди. Вот везет же некоторым — заполучить от природы такую упругую, загорелую грудь, как минимум третьего размера!

Она заметала мой застенчиво-восхищенный взгляд и рассмеялась:

— Клевый лифчик, правда? Называется уандер бра. Приподнимает, увеличивает — ну, все, как им нравится.

— Кому — им?

— Мужикам, ясное дело!

В последующие десять минут я узнала о ней буквально все. Во-первых, зовут её Анжеликой.

Можно называть Линой Ликой, Юкой — кому как удобно. У нее был приятель, который даже называл её Жекой.

Во-вторых, ей, как и мне, недавно исполнилось двадцать лет. Она уже успела побывать замужем, а в данный момент живет в Серебряном Бору — в трехэтажном коттедже своего нового приятеля. Он известный телеведущий. Но в постели полный ноль. У нее есть две собачки — йоркширские терьеры, как сейчас модно. Иногда она берет их с собой в гости.

— Слушай, ну а ты? — вдруг спросила она прямо посредине своего монолога.

— Что я? — растерялась я. Откуда я могла знать, что Юка думает гораздо быстрее, чем говорит, и поэтому часто перебивает саму себя.

— Как зовут, чем занимаешься, кто сюда позвал?

— Зовут Настей, мне двадцать, работаю в фирме, а сюда пришла с… бойфрендом! — послушно отчиталась я.

— Здорово, — Юка вздохнула, — это значит, тебе везет. Такая стабильность. Фирма, бойфренд.

В зал мы вышли вместе.

— Бойфренда покажи, — неожиданно потребовала она.

— Да вон он, такой блондин, у стенки стоит, с журналом в руках.

Юка близоруко прищурилась. Изумленно приподняла безупречно выщипанную бровь и вынесла безапелляционный вердикт:

— Какой кошмар.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоего бойфренда, разумеется.

Я приготовилась обиженно отойти. В конце концов, кем она себя возомнила? Обыкновенная красивая пустышка. О том, что все красотки пустышки, мне не раз говорила мама.

Сейчас я понимаю, что она меня просто жалела Но Юка свойски хлопнула меня по плечу и улыбнулась (у нее была изумительная обезоруживающая улыбка):

— Да брось ты, я же просто правду говорю. Большинство людей никогда не говорят правду и поэтому смотрятся добрыми. Если бы ты узнала, что они думают…

И чем тебе так не понравился мой бойфренд?

— Во-первых, ты сказала, что он блондин, — с готовностью объяснила она, — это неправда. У него пепельный или, как говорят в народе, мышиный цвет волос. Во-вторых, он мал ростом, сутул и безвкусно одет. А в-третьих, никакой он тебе не бойфренд. Уж извини за проницательность.

— Это почему же ещё? — От злости я готова была пролить на её белоснежное платье бокал с красным полусладким.

— Ну, по крайней мере ему на тебя наплевать. Потому что на тебя он даже не взглянул, зато на меня посмотрел так, как будто бы хотел… ну, ты понимаешь.

— Поздравляю. Можешь рискнуть подойти к нему и предложить себя. Вдруг чего получится. — Я резко развернулась, но тотчас почувствовала на голом плече её горячую ладонь.

— А ты с темпераментом, — примирительно улыбнулась Юка, — прости меня. Но, если честно, тебе тоже на него плевать. Я же знаю.

— Да пошла ты! — не выдержала я. — Тоже мне доктор психологических наук.

— Лучше давай-ка выпьем шампанского. Ты мне нравишься, — она вручила мне бокал с золотистым напитком, я машинально протянула руку, — за тебя. И твоего бойфренда. Признайся честно, ведь ты с ним не встречаешься?

— Встречаюсь, — угрюмо настаивала я.

— Нет не встречаешься. — Её щеки раскраснелись, глаза заблестели, и я невольно пожирала её взглядом — одновременно восхищаясь и завидуя.

— Встречаюсь.

— Ну, может, максимум переспала пару раз. Признайся, так ведь?

— Не так, — настаивала я.

— Так, так! — Она засмеялась, а я не могла понять, шутит она или просто издевается.

— Да не спала я с ним.

— Как, даже не спала?

— Ты меня достала. Просто мы недавно встречаемся.

— Слушай, а ты мне нравишься. Давай свалим отсюда, здесь больше нечего ловить.

— Как это свалим? А как же…

— Плюнь на него. Найдем тебе кого-нибудь получше, я обещаю. Отправимся на дискотеку.

Не знаю, может, она была потомственной ведуньей. Или я так легко поддаюсь дилетантскому гипнозу. Но вместо того чтобы вежливо распрощаться с нахальной собеседницей, я вышла за ней в вестибюль, потом на улицу. Она поймала такси, и мы куда-то поехали. Именно в этот день и началась моя новая жизнь. Только догадалась об этом я не сразу.

В десять вечера на аэродроме «Борки» уже совсем темно. В половине десятого взлетает последний самолет с парашютистами. Многие специально ждут этого вечернего (или, как здесь говорят, крайнего) взлета. Если заранее договориться с летчиками, маленький самолет единственный раз за весь день поднимется на высоту почти пять тысяч метров. Таким образом, можно продлить удовольствие свободного падения на целых десять, а то и все пятнадцать секунд.

Я стою с запрокинутой вверх головой и жду Юку.

— Сейчас посыпятся, — говорит кто-то за моей спиной.

И действительно, от самолета отделяются крошечные черные точки, они быстро приближаются и становятся похожими на жуков — маленькая бусинка головы, задние лапки чуть длиннее передних. Один из этих жуков и есть Юка.

Сейчас раскроются, — говорит все тот же голос.

И, словно подчинившись этой тихой апатичной команде, в небе вспыхивает сначала один купол, потом другой, третий… Юкин купол алого цвета, я его сразу заметила и теперь внимательно слежу за траекторией её приземления. Если честно, немного волнуюсь. А вдруг Юка сделает что-то не так, слишком низко развернется и ударится о землю или приземлится на дерево и переломает ноги, пытаясь оттуда слезть самостоятельно. Она ведь ни за что не будет ждать, пока к ней подоспеет помощь, уж я-то её знаю.

— Сейчас начнут заходить на посадку, — слышу я знакомый голос.

Оборачиваюсь и вижу Генчика.

Генчик — самый красивый мужчина на свете. Совершенно невероятное сочетание — голубые яркие глаза и черные вьющиеся волосы до плеч. Разумеется, я тотчас покрываюсь отвратительными красными пятнами. В принципе я не считаю себя полной дурой, но почему-то в присутствии Генчика мне в голову ещё ни разу не пришла ни одна достойная озвучивания мысль. Поэтому я предпочитаю отмалчиваться, в крайнем случае глуповато хихикать — как, например, сейчас.

— Настена, а я тебя и не заметил сразу, — говорит Генчик (глуповато хихикаю).

— Сегодня такая замечательная погода, — изо всех сил пытается спасти положение Генчик, а я глупо хихикаю в ответ.