Читаем Отвоёванная весна онлайн бесплатно
Сабуров А. Н. – Отвоёванная весна
Герои Советского Союза генерал-майор А. Н. Сабуров является автором книг «За линией фронта», «У друзей одни дороги», «Силы неисчислимые». Они рассказывают об отдельных этапах боевого пути могучего партизанского соединения, действовавшего в Брянских лесах, а затем совершившего рейд на Правобережную Украину. «Отвоеванная весна» освещает весь боевой путь соединения и знакомит читателя с послевоенными судьбами полюбившихся героев.
Черная сентябрьская ночь полыхала заревами. Кроваво пламенели низко нависшие тучи впереди, на востоке. Совсем близко позади нас лизали темное небо языки пожаров. Яркие всполохи рвали мрак справа и слева. И отовсюду доносился грохот - то слабый, как отдаленный гром, то совсем близкий - можно было различить отдельные выстрелы орудий и пулеметов.
- В огненном кольце, - проговорил капитан Рева.
Мы стояли с ним на высоком камне посреди реки и следили, как вброд переправлялись бойцы. Некоторые - вдвоем или вчетвером - осторожно несли на плечах носилки с ранеными.
Мы ослабели, выдохлись. Надо вывести людей в лес, дать им отдохнуть, в надежных руках оставить раненых...
Переправа подходила к концу. Уже последний боец скрылся в прибрежных камышах. Мы спустились с камня в холодную осеннюю воду. Дружеские руки втащили нас на крутой берег.
Намокшая шинель была непомерно тяжелой. Усталость сковывала тело: свинцом наливались ноги, смыкались веки.
Наткнулся на группу бойцов. Голые, под дождем они выжимали промокшую одежду.
- Быстрей одеваться! На месте не стоять! - приказываю им.
Подошел исполняющий обязанности начальника штаба батальона капитан Феденко.
- Товарищ комиссар! Налицо сто двадцать бойцов, из них двадцать семь раненых. Связь с Березанью и комбатом пока не установлена. - Потом тихо добавил: - Патронов в обрез.
Я подсчитал в уме: у комбата восемьдесят семь человек, - значит, всего двести семь.
- Как Островский?
- Плох.
Отдаю распоряжение людей вывести в лес, выставить дозоры, послать разведку в Березань. Медленно шли бойцы, один за другим исчезая за деревьями. Я впервые видел их такими. Усталые, измотанные, потерявшие прежнюю выправку, они брели нестройной толпой.
А Рева шутил:
- Гляди, комиссар, як славно хлопцы идут, ну прямо курортники с пляжа...
Напрасно шутит капитан. Он не видел этих ребят в бою.
А я видел, как дрались они под Киевом, как десять дней бились в арьергардных боях, сдерживая врага, разрушая за собой мосты. Мы знали, что все больше отстаем от своих войск. Но таков был приказ: сражаться до последней возможности.
Очевидно, почувствовав, как неуместна его ирония, Рева мягко сказал:
- Ну пошли, комиссар, к хлопцам.
Павел Федорович Рева присоединился к нашему батальону несколько дней назад, вскоре после того, как наши оставили Киев. Обрадовался:
- Вот и добре. С вами доберусь до своей части, товарищ комиссар. Не журитесь: пассажир я не тяжелый - транзитный, с пересадкой.
О себе капитан докладывал отрывисто и кратко, словно анкету заполнял:
- Родился в Донбассе, в Сталино. Учился в Харькове. Работал на Днепропетровщине, в Широковской МТС инженером-механиком. Воевал на Киевщине... - Тут Рева замолчал, смущенно улыбнулся и добавил: - Це, товарищ комиссар, дуже громко сказано - воевал. Якой из меня вояка...
В армию его призвали два месяца назад и поручили руководить автомобильной ротой. Он так и сказал: «руководить». Очевидно, понятие «командир» никак не соответствовало его представлению о самом себе.
Вначале все шло благополучно. Рева вывел свою колонну из Киева, без потерь переправился на левый берег Днепра. Но в Борисполе обнаружил, что нет машины с запасными частями. Никому не докладывая, очертя голову ринулся обратно. В Киев не пробился, отстал от своей дивизии и, тщетно проискав ее сутки, пристал к нам.
Был Рева человеком сугубо штатским - шинель висела на нем мешком, вечно нараспашку, пилотка держалась на макушке. Жил надеждой, что если не сегодня, то уж во всяком случае завтра он с нашим батальоном непременно пробьется через линию фронта и найдет свою дивизию...
- Товарищ комиссар, увидишь комбата, напомни ему, чтобы приказом зачислил меня в батальон. Пусть хоть временно. А то в беспризорных хожу. Це не гоже...
Проверив караулы, ложусь под сосной. Просыпаюсь оттого, что по спине ползут холодные струйки дождя.
Только что перевалило за полдень, а в лесу тихо и сумрачно. По небу бегут серые рваные тучи. С ветвей падают тяжелые капли, глухо ударяются о плащ-палатку и мелкой водяной пылью покрывают лицо. Ну прямо как в родном Ижевске в глухую осеннюю пору. За десять лет моей жизни на Украине впервые здесь такая ранняя осень.
Просыпается Рева и начинает возиться с сырыми ветками. Рядом шевелится плащ-палатка. Из-под нее высовывается помятое лицо сержанта Ларионова. Он неторопливо оглядывается вокруг и снова завертывается в плащ-палатку.
Рева нагибается над кучкой наломанных веток. Тонкой струйкой вьется серый дымок. Уже язычки пламени бегут по подсохшим ветвям. Огонь разгорается все ярче, и вокруг разносится запах горящей влажной хвои.
- Кто костер разжег? А ну, быстро туши! - гремит рядом голос Феденко. - Ты, Рева? Что это тебе? Табор? Тракторная бригада?
- Ни, якой табор, - спокойно отвечает Рева. - Це забота о человеке, товарищ Феденко.
Пожалуй, прав Рева: надо дать людям погреться, просушить одежду.
- Товарищ капитан, костер разожгли с моего разрешения, - замечаю я.
- Вы разве не спите? - и Феденко быстро подходит ко мне. - От комбата начхоз Козеницкий пришел с колхозниками. Ждут вас на заставе. Наши в Березани.
Выхожу на опушку.
- Откуда, хозяева? - спрашиваю двух мужчин, что сидят с Козеницким.
Чуть поодаль на старом пне примостилась закутанная в платок молодая женщина.
- Были хозяева, а теперь не знаем, кем будем, - отвечает тот, который помоложе.
Ни одна морщина не бороздит его смуглое продолговатое лицо, обрамленное молодой бородкой, - он явно только что начал отращивать ее, но взгляд серых глаз не по возрасту суров.
Меня настораживает этот ответ. Кто он? Почему не в армии? Что помешало эвакуироваться? Можем ли мы вручить ему судьбу наших раненых?
Второй мужчина значительно старше: ему, пожалуй, уже давно перевалило за пятьдесят. В руках большая связка веревок.
- Это зачем, отец? - недоумеваю я.
- Как зачем? - и в глазах чуть хитроватая улыбка. - Спросят, неровен час, - куда идешь? Попробуй-ка с пустыми руками ответ держать. А вот соломки прихватим вязку-другую - оно вроде и поспокойнее.
- Ой, деда, много же тебе придется соломы перетаскать! - неожиданно вырывается у молодой женщины, сидящей на пне, и в голосе ее столько непосредственной искренности и добродушной иронии, что невозможно удержаться от улыбки.
- Товарищ комбат приказал мне остаться здесь, - доверительно докладывает Козеницкий.
Значит, комбат уже говорил с ними, проверил их.
- Толково приказано, - рассудительно замечает старик. - Они, видать, с опытом, - и он кивает головой в сторону Козеницкого. - А по теперешнему положению такие нам вот как нужны. Прямо сказать - до зарезу.
Он, видно, наблюдателен, этот старик: Козеницкий действительно подпольщик гражданской войны.
Договариваемся, что сегодня же ночью они распределят наших раненых по верным людям из окрестных сел.
- Только с медицинским персоналом у нас небогато: в армию все ушли, - замечает мужчина с бородкой.
- Оставим вам медсестру, Наташу Строгову, - и я показываю на стоящую поодаль нашу общую любимицу Наталку. - Не смотрите, что молода: лучшая в санбате, в боях проверена.
- Вот и хорошо, - радостно подхватывает женщина, сидящая на пне. - Будешь у меня жить, Наташа. За материну племянницу. Вместе фашистов бить будем.
- Погодите, погодите, товарищи. Видать, вы уже успели своим подпольем обзавестись? - спрашиваю в лоб.
Старик отвечает не сразу. Неторопливо разбирая связку веревок, медленно говорит:
- Как тебе сказать... Суди сам. Десять с лишним лет в нашем колхозе партийная ячейка работала. Корнями народ с Коммунистической партией сросся. Не оторвешь нас от нее…
- Что же надумали?
- Как все, так и мы... Когда Гитлер еще к Киеву подходил, в нашей ячейке людей собирали и рассказывали, что народ на Правобережье делает под фашистами. Думаю, не отстанем от других: слово партии и для нас закон...
- Не знаешь, где фронт, отец?
- Фронт? - помрачнев, переспрашивает он. - Фронта близко нет, сынок. Люди говорят, две недели назад наши Полтаву отдали.
Как тяжелые камни падают его слова: вот уже два дня мы слышим одно и то же. Значит - правда...
- Ну, спасибо за помощь. Помните, оставляем вам самое дорогое, - и мы крепко жмем друг другу руки.
Возвращаюсь в лагерь. Костер уже пылает. Вокруг него бойцы, командиры, политруки. Заметив меня, вскакивают, привычным жестом оправляя шинели. Будто не было тяжелых боев, ночного перехода через болото, нестройной толпы, входившей в лес... Нет, они все те же - старые боевые друзья кадровики!
Сержант Ларионов стоит у костра и осторожно держит небольшую серую книжечку.
- Что это ты делаешь, Ларионов?
- Сушу комсомольский билет, товарищ комиссар. - В голосе сержанта смущение и досада. - Вот башку спас, а билет не сберег, дурья голова...
Отвожу Реву в сторону, садимся на поваленное дерево.
- Павел Федорович, Козеницкий остается с ранеными... Может, примешь его хозяйство? - предлагаю я.
- Начхозом быть?.. Ни! - решительно заявляет Рева. - Хозяйствовать и после войны успею... Ни, ни! - упрямо повторяет он. - Слухай, комиссар, - и Рева, волнуясь, начинает рассказывать свою биографию.
Вначале мне кажется - она ничего общего не имеет с темой нашего разговора, тем более, что основное мне уже известно.
...Рос Рева с раннего детства без родителей. Стал инженером. МТС, в которой работал, держала первое место в Днепропетровской области. Перед войной он уже депутат областного Совета трудящихся...
Капитан нервно потирает ладонью высокий лоб, потом, помолчав, продолжает, и только тут я начинаю понимать его мысль.
- Дивись, комиссар, як погано получилось. До войны вроде человек человеком. А попал на войну - и вот. Якого дурня свалял. Черт знает что... Скажи, как меня сейчас в дивизии считают? В плену? Дезертиром? Без вести пропавшим?.. Да ведь такое мне даже дети родные не простят, не то что парторганизация! Розумиешь? - Рева торопится, словно боится не успеть сказать всего, что его волнует. - Вот и прошу зачислить меня в батальон. Только не на хозяйственную работу. На боевую. На передний край. Чтобы в боях вытрусить дурость свою. Чтобы и здесь никто не смел сказать - Павел Рева в хвосте тянется...
- Какое же назначение ты бы хотел?
- Какое?
В глазах Павла мелькает растерянность, быть может, боязнь высказать затаенное желание и получить отказ. Но только на мгновение.
- Вот якое... Политрук Топоров ранен... На его место.
Рева встает, снимает пилотку и проводит рукой по редким белокурым волосам - так усталый человек стирает пот после тяжелой работы.
Не сразу отвечаю Реве - надо подумать, но капитан, очевидно, не в силах ждать.
- Верь, комиссар: трусом меня не увидишь... Детям моим, избирателям моим стыдно за Павла Реву не будет... Клянусь!..
- Хорошо. Передай начштаба Феденко мое распоряжение о твоем назначении. Он скажет, что делать дальше.
Рева, быстрым движением надев пилотку, вытягивается:
- Есть, передать начштаба Феденко!
Проводив Реву, разворачиваю карту и снова изучаю маршрут на Яготинскую дамбу.
Тревожит отсутствие комбата. Еще вчера на хуторе мы договорились, что он возьмет роту, раньше меня перейдет Трубеж, ночью выведет из строя железнодорожную станцию у Большой Березани и, захватив с собой верных людей, которым можно было бы поручить раненых, утром придет сюда, в лес, чтобы ночью вместе выйти на Яготин.
Порывисто, как всегда, подходит доктор Ивашина. Красные от бессонницы глаза ввалились, щеки серые, землистые: последние дни для него были особенно тяжелы.
- Майор Островский умер, товарищ комиссар. Бумаги остались. Вот они, в сумке. Просил вам передать.
Еще вчера я понял, что Гриша Островский обречен: тяжелая рваная рана в животе. Его несли на руках через овраги, болота. И все же не верится, что не услышу его голоса, не увижу до удивления ясных Гришиных глаз...
Раскрываю сумку. В ней карта и обычная ученическая тетрадь, залитые кровью. Листы тетради слиплись. Бурые пятна мешают читать.
Дальше разобрать не могу.
Последняя запись в дневнике датирована сегодняшним числом и написана другим, круглым ученическим почерком:
Раскрываю карту. На ней Гриша нанес боевой путь нашего батальона.
Вот оборона на реке Ирпень. Ликвидация прорыва вражеской части у Сталинки. Разгром фашистской группы в Голосеевском лесу. Обведенные пунктиром условные знаки: здесь мы уничтожили вражеские танки. Красные кружки с красными треугольниками внутри: здесь мы взрывали мосты и железнодорожные станции. И весь путь на карте - от Киева до Барышевки - залит кровью.
Подходят бойцы. Из-за моего плеча они внимательно рассматривают карту. Складываю ее и оборачиваюсь. Они вытягиваются, будто ждут приказаний. Ладони Ларионова крепко сжаты в кулаки...
- Товарищ комиссар!
Передо мной связной от комбата.
- Фашисты идут на Березань. Товарищ комбат приказал раненых оставить в лесу и быстро выступать в село...
Еще в лесу мы услышали перестрелку.
Ускоренным маршем выходим на опушку. Перед нами вдоль заболоченной балки тянется с запада на восток длинная, широкая главная улица Березани. Вторая, короткая и узкая, отходит, от середины села на север, к Жуковке, и обрывается у небольшого мостика, перекинутого то ли через болотце, то ли через ручеек.
