Читаем Отморозок онлайн бесплатно

А тот ли это свет?

Пожалуй, что не тот. На том свете, насколько я понимаю, голова болеть не должна. Или должна? Адские муки и всё такое… Тем более что голова у меня болит именно адски.

Сквозь дурноту проступает последнее в моей жизни (той жизни) воспоминание. Исполнение приговора. Пристегнули, гады, к столу, опрокинули, чтобы виднее было, как мне уколы ставят, а за стеклом зрители сидят пялятся.

— Невиновен… — хриплю я им напоследок. — Подставили…

Не верят! Морды у всех злорадные, ликующие. Плевать им, виновен я или не виновен, — поглазеть пришли…

— Да ты не расстраивайся, — приговаривает вполголоса служитель, запуская иглу в вену. — Теперь ведь не то что раньше… Раньше ширнут — и на кладбище… А теперь не-ет… Ширнут — и в холодильник! Ну подставили тебя… Лет через десять разберутся, или амнистия какая подкатит… глядишь, воскресят… Тебе операцию хоть раз под наркозом делали? Вот примерно то же самое…

Утешитель хренов!

А ведь получается, не соврал.

И всё равно накатывает злость. Голова чуть не лопается.

Нет, как хотите, а из-под наркоза выходить куда легче. Крайне болезненный процесс это самое воскрешение. В затылке и висках пульсация, вдобавок со зрением что-то: потолок словно проваливается местами. Врач надо мной наклонился — и давай гримасничать. А он и не гримасничал вовсе — в глазах прыгало.

Хотел спросить, за что мне меру пресечения смягчили. Хорошо себя вёл в жидком азоте? Спросить, однако, не смог — связки не слушались…

Потом малость пришёл в себя. Врач куда-то исчез, а на его месте возник какой-то чиновничек.

— Как вы себя чувствуете?

— Хреново… — прохрипел я.

— Это пройдёт, — бодро заверил он. — А пока позвольте поздравить вас с окончательной реабилитацией…

— Посмертной?

— Н-ну… в каком-то смысле… да. Свидетельство о смерти аннулировано, новые документы вам вручат чуть позже…

— А что стряслось-то? Неужто амнистия?

Официальное лицо опечалилось.

— Нет, — с прискорбием произнесло оно. — Ваше дело пересмотрено, и я обязан принести вам извинения от имени министерства юстиции за судебную ошибку. Вы полностью оправданы. Как выяснилось, все улики против вас были грубо сфабрикованы и подброшены…

— Кем? — спросил я через силу.

— Виновные пока не установлены. Предстоит повторное следствие…

— А надо?

Чиновник взглянул на меня удивлённо и пожалуй что с уважением.

— Вы не хотите, чтобы тот, из-за кого вас усыпили и заморозили, получил по заслугам?

— Не хочу… — выдохнул я. — Ничего не хочу. Жив — и ладно…

— Что ж, — поразмыслив, сказал он. — Очень приятно заполучить столь незлопамятного члена общества. Поверьте мне, это большая редкость. Как правило, посмертно реабилитированные жаждут мести, требуют справедливости…

— От головы чего-нибудь дайте… — сипло потребовал я.

Не знаю, сколько времени я отсутствовал на этом свете, но лекарства у них теперь сильные. Боли ушли за пару минут, слабость, правда, осталась.

Осмотрелся. Палату мне отвели отдельную, крохотную, изолированную от внешнего мира. Матово сияющий потолок, и ни окон, ни дверей. Нет, дверь-то, конечно, есть, но где она? Может быть, вон то зеркало в рост человека?

«Очнувшись в реанимации, — вылезла несуразная глумливая мыслишка, — первым делом посмотрись в зеркало… Ничего не забыл?»

Попробовал встать с кровати, но силёнок не хватило.

Уснул.

А когда открыл глаза, в палате я уже был не один. Чиновничек вернулся. Теперь я мог разглядеть его в подробностях. Небольшого ростику, ласковый, улыбчивый. Внимательный. Одет… Скажем так: неприметно одет, неброско.

— Вам лучше? — озабоченно спросил он.

— Лучше… — выдохнул я. — А сколько лет…

Фразу не одолел — опять наехала слабость. Но он понял, о чём я.

— Сорок один год.

— Эх, ни хренас-се…

— Вы уже готовы отвечать на мои вопросы?

— Лучше вы на мои… — собравшись с силами, выговорил я.

Чиновничек оторопел, потом засмеялся.

— Знаете, вы мне нравитесь, — сообщил он. — Н-ну… задавайте…

— Почему так долго?..

Опечалился, развёл ладошки.

— Согласитесь, лучше поздно, чем никогда. Видите ли, в чём дело… С необратимой смертной казнью, как вам известно, покончено во всём мире. Однако сторонники её уняться не пожелали, поналезли в комиссию по пересмотру приговоров и прибегли к обыкновенному саботажу…

— В смысле?..

— В прямом. Бюрократию развели, на любые запросы отвечали отказами. Так, мол, и так, повода к реабилитации не имеется: преступники получили по заслугам, действия органов правопорядка безупречны, правосудие не ошибается… И наши морозильники, на строительство которых было затрачено столько средств, обратились по сути в те же кладбища…

— А потом?..

— Потом терпение общественности лопнуло, и саботажники сами пошли под суд… Некоторые даже в заморозку, что на мой взгляд вполне справедливо.

— А которые следствие вели?..

— Чьё?

— Моё.

— Приказали долго жить. Как-никак сорок один год, срок порядочный… Но и без их признаний ясно, что дело откровенно липовое.

Какая прелесть — одежду мне вернули ту самую. В которой брали. Тоже, должно быть, пролежала сорок один год в каком-нибудь там вакууме.

Мы идём с Бобби Сергеевичем (так зовут моего куратора) по тесным коридорам Большого Холодильника — на выход. Стены словно сложены из прямоугольных блоков. На одних имеется табличка, на других нет. Я так понимаю, что это — торцы выдвижных гробов, заполненных жидким азотом, и в тех, что подписаны, покоятся до поры до времени бедолаги вроде меня. А которые гробы без табличек — те, надо полагать, полые. Пока. Или уже.

Ещё одна странность: к каждой табличке с правой стороны крепится параллельно полу металлическое колечко диаметром примерно три сантиметра. Интересно, зачем оно?

— Ну надо же! — Мой провожатый останавливается перед одним из голых торцов. На нём коряво и, видимо, наспех выведено: «Здесь был Я».

— Ну не пролаза? — сетует Бобби Сергеевич. — Опять ухитрился… Надо будет сказать, чтобы стёрли.

— А я где лежал? — спрашиваю, не удержавшись.

— Далеко, — сухо отзывается он. — В другом крыле. Тоже хотите отметиться?

— Ага… — ухмыляюсь я. — ДМБ… и дату. А как он сюда проник? Ну, реабилитированный… этот… что отметился… Или тут у вас вход свободный?

— Как проник? С экскурсией, скорее всего… Погодите-ка!

Путь впереди перегорожен выдвинутым ящиком. Под него, конечно, можно поднырнуть, поскольку располагается он примерно на уровне груди, но там ещё и люди. Трое служителей в серых робах. Один из них что-то собирается набрать на планшете, но, увидев нас, хмурится и кивает второму, кстати, вооружённому. Тот делает шаг нам навстречу и приказывает — скорее равнодушно, нежели грозно:

— Вы двое! Оставайтесь на месте. Отвернитесь.

Мы отворачиваемся. Краем глаза успеваю ухватить, как серый прямоугольный гроб медленно начинает втягиваться в стену.

— Можете повернуться и следовать дальше, — звучит минуту спустя.

Поворачиваемся. Гроба уже нет. Втянулся. М-да… Быстро они. Церемония без церемоний. Третий служитель прилаживает табличку. Первый (с планшетом) складывает составную тележку, на которой, надо полагать, и доставили сюда осуждённого. Второй (тот, что при оружии) по-прежнему смотрит на нас.

Следуем дальше.

Проходя мимо троицы в сером, пытаюсь прочесть, что там на металлической пластине. Фамилия, имя, отчество, дата, статья и срок… Срок? Вон оно как теперь делается! Стало быть, ныне замораживают всех подряд, а не только приговорённых к высшей мере. То есть кого навсегда, кого на время. Нагрешил на два года — два года и отлежишь… Да, но в чём тогда смысл наказания? Закрыл глаза тогда — открыл сейчас. А в промежутке вроде ничего и не было. Хотя… Проведи он эту пару лет на зоне, вышел бы вполне оформившимся преступником, даже если осудили несправедливо. А так — каким был, таким остался… Разве что сильно обиженным. Вроде меня.

И ещё одно: изолируют-то от кого? От общества. То есть общество целых два года может спать спокойно. Опять же экономия государственных средств: ни охранникам не надо платить, ни новых тюрем строить…

А знаете, решение-то, пожалуй, мудрое…

— А зачем нам отвернуться велели?

— Видите ли… — несколько смутившись, объясняет Бобби Сергеевич. — Несколько раз отсюда уже бежали…

Останавливаюсь в остолбенении.

— Отсюда?! Из жидкого азота?

— Ну да…

Пытаюсь собраться с мыслями:

— Это что ж… Лежит-лежит — и вдруг…

Бобби Сергеевич с понимающей улыбкой смотрит на мою ошарашенную физиономию.

— Ну не сам, конечно… — объясняет он. — Побег подстраивают снаружи. Для начала пытаются разузнать код. Комбинацию знаков. Ну вы сами сейчас видели — служитель набирал…

— А-а… — оторопело киваю я. — Вот почему нам отвернуться велели…

— Совершенно верно. Чтобы не подсматривали.

— То есть злоумышленники набирают код, вынимают гроб, увозят… Так просто?

— Н-ну… иногда подкупают сотрудников… Но с этим мы боремся.

— Хорошо. Увозят. А дальше?

— А дальше пытаются разморозить своими средствами. Нелегальным путём.

— И как? Удачно?

— Бывает, что и удачно. А бывает, и нет. Всяко бывает…

Коридор внезапно сламывается под прямым углом. За поворотом открывается точно такой же туннель со стенами из торцов. В колечко на ближней от меня табличке слева вставлены две свежие гвоздики. Ах, вот это зачем… Надо полагать, родственники приносят.

Вскоре догадка моя подтверждается: из глубины коридора навстречу нам движется небольшая группа… видимо, экскурсантов. Ни одной серой робы, все одеты по-разному, кое у кого в руках цветы. Возглавляет процессию девушка в трауре. Чёрная шляпка, чёрная вуалетка. Сорок один год назад так одевались организаторши похоронных церемоний.

— Не отставайте! — говорит она кому-то. — Имейте в виду, заблудиться здесь проще простого! Мы с вами приближаемся к сектору коррумпированных…

По-моему, её не слушают. Озираются, читают надписи на табличках.

— Ой!.. — раздаётся жалостливый женский голос. — Смотрите: Валя Протопопова! Я ж её знала, мы с ней в параллельных классах учились!

И, отчислив из букетика пару гвоздик, экскурсантка вставляет их в колечко.

Вскоре мы оказываемся в маленьком и совершенно пустом кабинетике без окон. Точь-в-точь моя одиночная палата: светящийся потолок, зеркальная дверь. Вся разница: вместо койки — письменный стол и три полукресла.

— Задерживается, однако, — сокрушённо констатирует Бобби Сергеевич.

— Кто?

— Следователь. Но это, знаете, даже к лучшему. Успеем потолковать о ваших делах. Присаживайтесь…

Присаживаюсь. Он — тоже, причём не за стол. Видимо, кабинетик принадлежит не ему, а кому-то другому. Очевидно, следователю.

— Вот вы в прошлый раз спросили, почему так долго… — мягко начинает мой куратор. — Были, были обстоятельства… О проделках сторонников смертной казни я вам уже рассказывал. Так вот имелись ещё как минимум две помехи. Первая — наследники…

И становится мне зябко.

— Ой… — невольно выдыхаю я, мысленно перебирая всех моих родственничков, будь им пусто!

— Да-да… — скорбно кивает Бобби Сергеевич. — И их, согласитесь, можно понять: только-только улучшили своё благосостояние — и нá тебе! Получите усопшего обратно!

— Сильно возмущались?

— Не то слово! Понастрочили протестов — с этим ещё предстоит разбираться… Но вы не беспокойтесь. Думаю, разберёмся. Спохватились-то они поздновато…

— А вторая помеха? — спрашиваю с тревогой.

— Вторая тоже связана с экономикой. Но и тут уже всё решено. Вам ведь теперь как необоснованно замороженному причитается компенсация… за моральный и материальный ущерб.

— Какая?

И Бобби Сергеевич оглашает сумму, настолько непомерную, что я поначалу ушам своим не верю — переспрашиваю. Но нет, никакой ошибки, всё расслышано правильно. Видимо, пока я спал условно вечным сном, инфляция, в отличие от меня, не дремала.

— А сколько это будет… по тогдашнему курсу?

Сумма приуменьшается, но всё равно остаётся откровенно грандиозной.

— Знаете что… — решительно говорю я. — Отметьте там у себя: никаких претензий к наследникам своим не имею! Рыбка задом не плывёт…

Бобби Сергеевич потрясён.

— Господи… — еле выговаривает он, чуть отшатнувшись и глядя на меня едва ли не с благоговением. — Да что ж вы за человек такой!..

Зеркальная дверь отворяется, и входит следователь.

— А-а, явились?.. — недобро произносит он, бросая на стол древнюю картонную папку с траурно-чёрным оттиском: «Дело №…» (надо полагать, совсем уже кого-то допотопного разморозили).

Следователь относительно молод, но крайне утомлён и рассержен. Плюхается в своё полукресло за столом и с неприязнью смотрит на Бобби Сергеевича.

— Как же ты меня достал… — цедит он. — Как же вы все меня достали! Правозащитники хреновы!..

Бобби Сергеевич отвечает ему умильной улыбкой.

— Ну вот… — укоризненно говорит он. — А я тебя обрадовать хотел…

— Обрадовать?! — взвивается тот. — Мало мне нынешних бандюганов, а тут ещё ты со своими мерзляками!..

— Да погоди ты, — пытается урезонить его мой друг Бобби. — Досказать дай…

Не даёт:

— Вы чего добиваетесь? Чтобы Холодильник совсем опустел? Опустеет!

— Так на вас же работаем. Есть теперь куда класть.

— Ну вот кого ты привёл? — не слушая, бушует следователь. — Кого ты мне привёл? Смотрел я его дело! Ну подставили, ну… И где я подставщика этого буду теперь искать? Либо помер давно, либо тоже лежит… зябнет… — Хозяин кабинетика берёт себя в руки, малость успокаивается. — Ладно… — бурчит он. — Садись пиши заяву…

Последняя фраза, судя по всему, адресована мне.

— Не буду, — говорю я.

Бобби Сергеевич сияет. Следователь недоверчиво смотрит на него, на меня, опять на него.

— Не понял…

— Чего ты не понял? Не будет он…

— Почему?

— Не хочет. Оживили — и счастлив. Всем всё простил…

Следователь, однако, ещё не верит нежданной удаче.

— Погоди… — бормочет он. — Но дело-то ещё не закрыто…

— Какое дело? О подставе, что ли? Если нет заявления от потерпевшего, то и дела нет!

Несколько мгновений следователь сидит неподвижно. Затем встаёт, подходит к зеркальной двери и указательным пальцем чертит на ней косой крест. Упирается ладонью, проверяет, закрылась ли. Закрылась. Надо же до чего у них техника дошла! Оборачивается. Это уже совсем другой человек: приветливый, радушный.

— Ребята… — растроганно говорит он. — Ну просто нет слов… Давайте отметим…

Лезет в стол, выставляет початую бутылку бренди. Тут же спохватывается:

— Или ему нельзя ещё?

— Да можно, наверное… — без особой убеждённости в голосе отвечает за меня Бобби Сергеевич. — Если немножко…

Минут через десять мы уже лучшие друзья, и следователя можно называть просто Костиком.

— Нет, правильно ты всё решил, правильно… — заверяет он меня. — Ну сам подумай: сорок один год! Концов не сыщешь…

— Да и с наследством тоже, — добавляет Бобби. — Там наследство-то, между нами, с гулькин нос… А крови бы себе попортил — ой-ёй!..

— Да разве ж в этом дело?.. — Я уже оттаял окончательно и могу принять участие в беседе.

— И в этом тоже… — Костик разливает по третьей. Рюмочки у него крохотные, так что ничего страшного со мной, думаю, не стрясётся. Главное — язык не распускать.

— Я вот другому удивляюсь, — признаётся он. — Что ж у вас там сорок лет назад за менты такие были?

— Сейчас, что ли, лучше? — вспыхивает Бобби. — На себя глянь! Что ни пересмотр — то скандал… Вот потому-то, — назидательно добавляет он, — мы вас, следаков, и достаём. А иначе где сядешь, там и слезешь…

Похоже, подобные перепалки у них случаются постоянно. Под рюмку бренди.