Читаем Отче наш онлайн бесплатно

Фитилек лампадки перед божницей тлеет немощным, елейным светом. Печально и строго смотрят в полумраке глаза Иисуса Христа вниз, на старушку, мерно отбивающую земные поклоны.

— Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя твое, да приидет царствие…

Устинья Семеновна внезапно обрывает молитву, прислушивается к смеху, донесшемуся со двора сквозь открытую настежь дверь. Держа на изготовке троеперстие, хмуро думает: «Ну, паскудница, опять с этим Андрюшкой стакнулась…» Пробует продолжать молитву, но вызывающе звонкий смех дочери слышится снова.

Она резко поднимается с колен, проходит в сенцы и неслышно останавливается на крыльце. Гневно прищуренные глаза ее ищут затаившихся где-то в огороде постояльца и дочь.

— Любка!

На дворе сумерки. Теплые, тихие. Оранжево-дымчатый, как начавшее остывать железо, закат узкой полоской тлеет на горизонте. Россыпь августовских звезд, сверкая свежо и весело, проступает по всему небу, даже там, где затухает заря.

Глаз Устиньи Семеновны зорок: двое, тесно прижавшиеся у калитки, что ведет к озеру, конечно, они — Андрей и Любка.

«До чего уж дошло, — зло сводит брови Устинья Семеновна. — Хватит! Сейчас же откажу ему от квартиры… Пока до позора не дожили!»

— Любка, домой!

Тени у калитки замирают, враз смолкает тихий говор. Тишина. Где-то на улице пролаяла собака, донесся далекий паровозный гудок, и — еще гуще бьет волнами в уши полуночное безмолвие.

«Ладно, — уходя в сенцы, качает угрожающе головой Устинья Семеновна. — Приготовлю вам сегодня встречу, посмотрите у меня…»

Гулко и часто бьется сердце Любаши.

— Ушла… — облегченно вздыхает она, слегка оттолкнув Андрея и высвобождаясь из его объятий. — Опять мне головомойка будет, это уж точно… Ну и пусть!

Но голос ее печальный, дрожащий. Андрей снова привлекает девушку к себе.

— Давай скажем матери, что… Ведь мы уже… муж и жена. Скажем и — свадьбу. А, Люба?

— Нет, нет, — торопится Любаша. — Нельзя ей этого говорить, она… Я не знаю, но — плохо будет…

— Почему нельзя, Люба? Не век же нам по углам скрываться. — И уже бодрее говорит: — Сегодня же скажем, ладно?

— Нельзя пока, Андрей, — вздыхает Любаша. — Потом как-нибудь… Не согласится сейчас мама, я знаю.

— Почему?

Любаша, несмело обхватив его шею руками, молча приникает к нему. Но он ждет ответа. Приподняв ее голову, близко вглядывается в глаза.

— Почему же?

В глазах ее искорками-бликами отражаются далекие звезды. В сумеречной тьме выражение близкого лица неуловимо. Но по молчанию Андрей догадывается, что Любаше трудно сказать то, о чем спрашивает он. И этот случайно вырвавшийся вопрос неожиданно приобретает для него важное значение.

— Люба, ну скажи… Я очень хочу знать!

Она, помолчав, говорит робким шепотом, не поднимая глаз:

— Я знаю ее, маму… Понимаешь, не любит она тебя, не нравишься ты ей. Но ты не обижайся на нее, ладно?

— Вон как…

И раньше он смутно догадывался об этом, но успокаивал себя тем, что неприязнь Устиньи Семеновны — плод его фантазии.

— Что же нам делать? — спрашивает Андрей, подумав, что решать-то в конце концов должны они, а не Устинья Семеновна. — Может быть, найдем квартиру и уйдем, а, Любаша?

— Нет, нет! — торопливо обрывает его Любаша. — От мамы я не пойду, Андрей… Да и ничего еще неизвестно. Может, согласится она, надо просто хорошо с нею поговорить. После как-нибудь…

И снова их окутывает безмолвие, но теперь в молчании есть что-то неустойчивое, напряженное… Оба вздрагивают, когда на улице, у соседнего дома, резко тявкнула собака.

— Идем домой, — глухо роняет он.

Любаша кивает: да, идем… И первая шагает от прясла к тропке.

Неожиданно навстречу им юркает тень. Любаша вскрикивает, отпрянув.

— Стой! — бросается за человеком Андрей. Он почти сразу же нагоняет бежавшего, рывком останавливает его, крепко держа за рубаху.

— Фу ты, черт! — Пойманный — всего лишь подросток. — Чей ты, парень? — переведя дыхание, спрашивает Андрей.

Слышатся торопливые шаги Любаши. Мальчуган рвется из рук.

— Подожди, подожди… Сейчас вот хозяйка подойдет. Выбрось хоть подсолнухи-то, чтоб меньше влетело… Ну, чей ты? Зачем в чужой-то огород полез?

— Лыжиных, Лушкин брат… — скороговоркой отвечает мальчуган, отбрасывая в сторону одну за другой подсолнечные шляпки. — Пусти, дядь, а то неловко из-за пазухи вынать подсолнухи.

Андрей на мгновение расслабляет руку, и паренек резким рывком отскакивает от него, мчится к озеру. Рассмеявшись, Андрей кричит ему вдогонку:

— Завтра я тебе задам перцу! Не попадайся лучше!

Сказал это лишь потому, что Любаша подошла: захотелось угодить ее хозяйскому самолюбию — не посторонний, мол, я человек.

— Кто был? — останавливается она рядом. — Лыжиных парнишка…

— Василек это, Лушкин братишка, — вдруг из темноты дополняет чей-то мужской голос. — Надо было уши надрать за проделки.

Андрей настороженно глядит в темнеющее рядом прясло огорода, но Любаша резко тянет его за рукав.

— Идем! — шепчет она. — Опять Груздев шпионит за нами… Чего не в свои дела лезет?

Оба молча и торопливо идут к калитке.

И вот он — разговор.

Устинья Семеновна властным жестом останавливает Андрея, увидев, что он направляется в свою комнату.

— Подожди-ка, — и оборачивается к Любаше, замершей у порога: — С тобой я еще, милая, поговорю… Да и Гришка, старшой-то брательник, добавит тебе… Ну, а ты, мил-человек, — отчеканивает она Андрею, — можешь искать себе другую квартиру. Мне таких постояльцев не надо! Сроку тебе — неделя! Получка у вас скоро, рассчитаешься со мной, и — на все четыре стороны. И вот что еще… К девчонке больше не приставай, не мути ее душу! Надоумил господь, послушала раза два аль три, какую ересь ты плетешь…

— Устинья Семеновна… — шагает к ней побледневший Андрей, но та останавливает его все тем же властным жестом:

— Уговаривать меня нечего, я век прожила, знаю, что делаю…

И, отвернувшись к печи, забренчала там чугунками и сковородками, давая понять — говорить больше не о чем.

Как же дальше?

Затихли шорохи и вздохи на голбце печи, где улеглась Устинья Семеновна. Ни звука — из комнаты, в которой спит Андрей.

Густо плывут по комнате темные тени, они наслаиваются одна на другую живыми кругами, сквозь которые глаз не может различить ничего. Любаша скорее угадывает по памяти, чем видит: там вон — печь, где затихла мать, в этой стороне — дверь, а тут — буфет… Она поднимает руку, несет в темноте к глазам, ощущает на ней свое теплое дыхание.

Как же дальше?

«Господи, — мысленно обращается к богу Любаша, широко раскрытыми глазами глядя в черную темноту. — Помоги мне, пусть мама поймет, что он хороший, что не могу я без него… Я буду добрая, очень добрая и ласковая с ней, ведь я и раньше никогда не говорила ей плохого слова. Помоги мне, господи, помоги-и…»

Они всегда переплетаются в душе Любаши: мама и бог. Сколько помнит себя Любаша, безотчетный трепетный страх перед таинственным, грозным существом, которому известен малейший человеческий помысел, входил в ее сознание через окрики и наставления мамы. Проницательность Устиньи Семеновны, часто верно уличающей дочь в каком-либо проступке и призывающей при этом в свидетели бога, с годами незаметно укрепила беспокойную веру в то, что господу и действительно все известно. Иначе, как могла знать мама о том, чего никто не видел?

Веру во всемогущество господа укрепило и то благоговейное отношение к богу, которое встречало и окружало Любашу в церкви среди взрослых, умудренных жизнью людей. Она полностью доверилась их опыту.

Нет, не случайно просила сейчас Любаша могущественного заступника. Сердцем верила — он слышит ее мольбу, он видит, как она мучается.

В мысли снова врывается неотступное: одна неделя, а потом… Вот Андрей идет по улице с чемоданом, оглядывается, и в глазах его видит упрек и печаль… Нет, нет, он не уйдет, она расскажет все матери… А разве захочет тогда мама выгнать его?

И сразу приходит успокоение. Нет, это даже не успокоение, а обрывочные грезы о недалеком и счастливом будущем, которое придет сразу же после свадьбы.

После свадьбы… Да, да, и Андрей так хочет, чтобы все это пришло к ним быстрее… Разве они хуже других людей?

Неожиданно от голбца, на котором спит мать, слышится не то вздох, не то стон. Любаша приподнимается на локте и долго смотрит туда. Все тихо. Наверное, матери во сне привиделось что-то плохое.

И грезы исчезают. Любаша откидывается на подушку, вдруг подумав, что все может быть не так, как ей мечтается. Ведь еще ничего не решено, а через неделю Андрею надо уходить, мать слов на ветер бросать не любит. А там придет Григорий со своими свинцовыми кулаками и… Как сказать им, что она уже стала женой Андрея? А надо, надо сказать, иначе…

Но перед глазами всплывает искаженное усмешкой лицо матери, и Любаша до боли закусывает губу.

«Ни девка, ни баба, а — потаскуха!» Эти слова матери уже звучат в ушах Любаши.

«Пусть! Пусть! — запальчиво возражает она. — Я люблю его, люблю, люблю! И он меня любит, ясно? Нам жить, а не вам…»

Храбрости хватает ненадолго. Недобро мерцающие глаза матери неотступно смотрят в лицо дочери, и Любаша натягивает одеяло на голову. Но теперь в уши бьются резкие, хлесткие слова, холодят сердце, а Любаша даже сама с собой ничего не может сказать в ответ…

Вконец измученная, она всхлипывает, садится на койке и беззвучно шепчет:

— Андрей, Андрей мой… Что же делать, что нам делать? О, господи, помоги мне!

Вялая, обессиленная, снова падает на подушку, шепчет, стараясь забыться, что-то похожее на молитву, и засыпает, наконец, тяжелым, тревожным сном.

Сухо и дробно звенит будильник. Сонный Андрей, протянув руку, глушит его.

Два часа дня. Но кажется, что уснул только сейчас. Спать всю ночь не пришлось — все раздумывал над словами Устиньи Семеновны.

За окном глухо фыркнул и смолк мотор автомашины.

«Сосед приехал, — натягивая брюки, скользнул он глазами по окну, и в памяти всплывает безбровое, с белесыми ресницами, обветренное лицо Ванюшки, работавшего шофером в местной автобазе. — Домой опять что-то приволок. Тянет понемногу — то пару досок, то кусок толя, то угля с десяток ведер, а никому дела вроде и нет».

Мысли о соседе неприятны, не лежит у него душа к такому человеку.

Выйдя на крыльцо, он жмурится, не в силах сразу окунуться после дремотной тишины комнат с зашторенными окнами в яркий, солнечный полдень. Воздух звенит от зноя, глухо, отдаленно слышится дребезжащий перестук проезжающей по булыжной мостовой телеги, чей-то нетерпеливый, сердитый возглас.

«Эх, и жара!» — вздыхает Андрей и вытирает ладонью влажную испарину на лбу.

В глубине двора бродят, лениво вихляя округлыми спинами, две большие свиньи. Одна из них, вытянув короткое толстое рыльце и принюхиваясь, приближается к тазу, где сохранились остатки собачьей пищи. Протяжно звякает цепь, Рекс делает прыжок. Свинья с визгом шарахается в гущу кур и гусей.

— Рекс, на место! — вдруг слышится из огорода.

Любаша стоит на тропке и, стараясь не сойти с травы на грядку, тянется к нависшей над нею шляпке подсолнуха. Короткое простенькое платье, из которого она явно выросла, красиво обрисовывает изгибы крепкого тела.

— Ромашка ты моя… — неслышно говорит Андрей.

Ему очень хочется, чтобы подсолнух оказался, наконец, в ее руках. А она, и не подозревая, что кто-то смотрит на нее, гибкая и красивая, все тянется и тянется к подсолнуху, уже привстала на носки, уже касается пальцами желтого круга… Еще миг — и подсолнух в ее руке.

Любаша с удовлетворением, с почти детским торжеством оглядывается вокруг, оправляя тесное платье. Увидев Андрея, машет:

— Иди сюда!

Он косит глаз на Рекса и делает шаг с крыльца. Потом еще и еще, не глядя на собаку, но ощущая каждой клеткой тела ее настороженность.

Любаша делает торопливое движение навстречу.

— Ну, зачем же ты?.. Я позвала, а потом вдруг вспомнила, что Рекс не зацеплен на крюк.

— Да нет, вроде ничего, обошлось.

— Возьми, это для тебя, — протягивает Любаша подсолнух. Потом отступает назад, перекинув темную косу со спины на грудь, и начинает быстро перебирать пальчиками концы волнистых прядей, заплетая волосы. Сама с улыбкой, ласково смотрит на Андрея; на свежих щеках ее розовеет легкий румянец.

— Зачем же мне столько? — Андрей разламывает подсолнух. — Бери себе половину.

— Нет, нет, не хочу… Вон Ванюшке лучше дай, — громко, с усмешкой кивает она в сторону двора. — У них какие-то уроды нынче, а не подсолнухи выросли. Пусть испробует наших.

Андрей оборачивается к жердяной изгороди, отделявшей соседские участки. Раздвинув кусты смородинника, облокотившись на прясло, остро посматривал на них Груздев.

— Влюбляетесь? Ну-ну, валяйте!

— Дурак, — хмурится Любаша и неожиданно половину подсолнуха бросает в Ванюшку.

— Мимо! — хохочет тот. Кинув на прясло сильные, узловатые руки, он одним прыжком перемахивает на эту сторону, идет к ним по картофельным грядам, перескакивая через борозды. Невдалеке останавливается и, присвистнув, окидывает взглядом протянувшийся во всю немалую длину пименовского огорода участок, заросший подсолнухами.

— Ничего себе, отгрохала тетка Устинья.

Не ожидая ответа, вытаскивает из нагрудного кармана рубахи самодельный ножичек, какими обычно пользуются на работе электрики и шоферы, пригибает будыль крупного подсолнуха и срезает с него шляпку.

— Твое-то какое дело? — запоздало отвечает Любаша, вызывающе глядя на Ванюшку. — За своей матерью наблюдай, а за нами нечего смотреть.

— Эх, хорош подсолнушек! — подбрасывает Груздев кружок, а поймав, зажимает под мышкой и шагает к Андрею.

— Это, что ли, ваш постоялец-то?

Любаша опять хмурится.

— А то не знаешь, наверно. С неба спутник какой свалился…

— Чего — спутник? Первый раз вот так-то, носом к носу, встретились.

Груздев прав. Встречая Андрея случайно у ворот, он обычно проходил, не здороваясь: понимал, что этот симпатичный чернобровый квартирант может понравиться Любаше. А он, Иван, сам о ней многое загадывает… Потому и остро покалывает в сердце ревность, когда видит, вот как сейчас, их вместе.

— На обед? — осведомляется Андрей.

— Да вроде бы… — помедлив, отвечает Груздев и, с нескрываемой нежностью уставясь на Любашу, замечает шутливо: — Ну, невеста, когда же сватов засылать, а? Божий-то праздник, Покров день, не за горами.

— Фи… — кривит губы Любаша. — К козе вон к нашей засылай, хоть вечерком сегодня. Ясно?

Груздев мрачнеет и тихо произносит:

— Но-но… Полегче на поворотах…

Андрей прерывает неловкое молчание:

— Ну, я на озеро…

— Ты подожди! — берет его за руку Любаша. — Мне половики надо полоскать, вместе пойдем. Сейчас я! Маме скажу, она картошку в погребе перебирает. — И бежит к калитке.

Груздев нервно закуривает папиросу и протягивает пачку Андрею.

— Кури, — смотрит на него вопрошающими глазами. — Не хочешь? Ну смотри…

Он прячет папиросы в карман, потом, помедлив и не глядя на Андрея, говорит:

— М-да, занятно получается… — усмешка змеится в уголках его рта.: — Что это она в последнее время хвост вздыбила? Ты… башку ей, случайно, не заморочил? Льнет она к тебе, вижу я…

Андрей пожимает плечами:

— А это уж ее дело, Иван…

Груздев резко поворачивается, вприщур зло смотрит на Андрея:

— Ее? Не только… Не было тебя… За мальчишку меня принимаешь? Ну, вот что! Хотя… Что с тобой разговаривать?..