Читаем Осколок онлайн бесплатно

Игорь Тхаревский

***

 История эта была услышана мной еще в восьмидесятом году на хуторе Верхнем, в одной из казачьих станиц, что на Кубани. В то лето меня со старшим братом Володькой отправили к материным родным на отдых. Подальше от олимпиады. Отчего-то наше правительство посчитало, что московская пузатая мелочь может произвести негативное впечатление на иностранных гостей. Ну, и в верхах было принято ответственное решение, столичную детвору разогнать по пионерским лагерям, да родственникам в деревнях. Чтоб лишний раз под ногами не путалась. Брательнику моему только-только двенадцать исполнилось, ну а я уж, к тому времени, совсем взрослым был. Мне должно было вскорости десять стукнуть. Тридцать первого августа. В аккурат перед школой.

 Время мы проводили нескучно и с пользой для молодого растущего организма: купались и рыбу удили в ерике, с местными пацанами в войнушку играли, иногда гоняли мяч, а случалось, и дрались до крови. Но самым любимым занятием было обносить соседские сады. Нет, не из-за голода, понятно, а исключительно ради спортивного интереса.

 Особенно нас привлекали яблоки деда Василия. Жил он немного на отшибе в крайнем доме с вечно закрытыми ставнями. Фамилия у него была для наших мест самая обыкновенная – Горелов, а вот выглядел он, как раз, не вполне обычно. Можно сказать, внешность имел немного странную. Мы его слегка побаивались, потому, как отличался он своей необщительностью, даже какой-то скрытностью и довольно пугающим внешним видом. Зимой и летом ходил мужик в шапке с опущенными ушами и защитного цвета стеганой телогрейке. Люди говорили, будто он с войны таким вернулся. Немного не в себе. Что натерпелся там морозов лютых и теперь никак согреться не может. Но не исключали, что просто в уме повредился от пережитого. Однако в любом случае, сад он держал в идеальном порядке. Деревья росли ровными рядами, а крупные плоды манили своими красными, налитыми сочной спелостью боками.

 Наверно любовь к прекрасному нас и сгубила. Местные ребята все лазы в заборах выучили давно, поэтому при первой же опасности так и прыснули в разные стороны. А вот мы с братом попались. Точнее это я попался. Володька сам вернулся потом. Сдаваться пришел, когда увидел, что разъяренный хозяин меня за шкирку, будто котенка ухватил. Решил он, как старший на себя всю вину взять.

 Удивительно, но дед, не смотря на всю свою кажущуюся угрюмость, человеком оказался совсем не злым. Даже крапивой не отхлестал, хотя и обещал поначалу. Только немного пожурил за надломленную ветку. А после и вовсе усадил за стол чай пить. С малиной и медом – на выбор, кому как нравится. Да еще и с маковыми бубликами.

 - Вы, пацаны, через забор больше не прыгайте, - голос у него был сипловатый и немного надтреснутый. - Чего зря штаны драть. Родители, небось, по головке не погладят. У меня вон, дыра специально проделана в изгороди. А на том конце двух штакетин не хватает. Мне-то фрукту все одно девать некуда. Из близких у меня нет никого, а самому и не надо. Так что почитай, для вас, для малышни и выращиваю. Вы главное порядок соблюдайте. Кислятину не рвите, да веток не ломайте. А так-то мне не жалко. Будете уходить, я вам яблочек самых лучших выберу. И слив насыплю. Они вон падают уже. Перезрели совсем.

 От сладкого чая нас с братом разморило, на душе стало тепло и уютно. В густой листве чирикали неугомонные воробьи, где-то на улице стрекотала сорока, а у кого-то из соседей надоедливо лаял брехливый пес. Солнышко повернуло к горизонту, и дневная жара стала потихоньку спадать.

 - Дед Василий, а, правда, что вы на фронте были? – Я совсем осмелел и решил спросить о том, что меня особенно интересовало: - А вы немцев по-настоящему убивали?

 - На фронте да, на фронте довелось побывать, а вот насчет убивать – так тут по-разному случалось. В начале они нас все больше убивали да в полон забирали. А уже когда мы обозлились да силу набрали, тогда все в обратную сторону завертелось. Тут уж мы им показали, где раки зимуют.

 - А страшно там было? Расскажите случай, какой ни будь особенный.

 - Страшно? Ну, этого добра там сколько хошь. Бывало так боязно, что и словами не передать. А случай рассказал бы, да боюсь, вас дядька хватится. Вам-то, наверное, уж домой пора?

 - Ничего нам не пора. Мы до темна всегда гуляем. Еще времени целая прорва.

 - Ну, раз не торопитесь, тогда слушайте. Расскажу одну историю поучительную. Из собственного, так сказать, опыта. В сорок втором это было. В начале осени.

***

 Если б не бомбежка эта, ротный старшина Хрущ Пал Игнатьич, был бы жив. По крайней мере, еще какое-то время. Или, хотя бы, до ближайшего боя. Коптил бы небо махоркой, да трескал казенный харч. Но, видать, не судьба. А все, прямо скажем, из-за чрезмерной щепетильности его, и буквоедства. Любил он, чтоб в документах идеальный порядок был. Так сказать, полный ажур. Или по-другому, тютелька в тютельку. А какая уж тут, скажите на милость, тютелька, если на его глазах ведомостя эти, заодно с накладными, жарким огнем полыхают? Причем в самом прямом смысле этого слова? Из складской землянки дым столбом валит. Бойцы-то, конечно, все по укрытиям рассредоточились. Оно и понятно, все же команда «Воздух» была. А ему, видите ли, недосуг. Вместо того чтобы в ячейке от немецких асов хорониться, вздумалось старшине документацию спасать.

 Так вот, представьте себе эту картину: Над головой Юнкерсы хороводят. На пригорке трескочет без умолку максим сдвоенный - это у нас ПВО такое. Хотя нет, максим, кажись, уже затих. Фугасы кругом бухают с осколочными вперемежку. Да еще и трассеры меж веток жужжат и фыркают кровожадно. Страх неимоверный. Особенно, кому впервой довелось. И вот, на сцене появляется, кривоногий, как говорится, и хромой, весь из себя – старшина Хрущ, собственной персоной. Но, тут же скрывается в проеме этой самой злосчастной землянки. Ныряет в нее, можно сказать, рыбкой. Только сапоги в воздухе мелькнули. Кстати сказать, офицерские сапоги-то, хромовые. Ну да пусть ему. Сейчас не об этом.

 Думаете тут ему и каюк? Да нет, пока еще рановато. Пыхтит, потеет, прокоптился слегка, но ящик с документами прет. Можно сказать герой. Спаситель отчетной документации. Ставит он этот ящик на землю, усаживается на него, пот усталой рукой со лба вытирает, и… А вот теперь самое время. Теперь каюк. Бац! Влетает ему в башку, чуть повыше левого уха, осколок приличных размеров. На излете совсем. Но старшине хватило. Спекся, в общем, наш Хрущ. Вчистую.

 Тут, в аккурат, и немец восвояси убрался. Видать заторопился к обеду. У него там, говорят, с этим строго. Все по часам. Бросай работу – беги к столу. А опоздал – до ужина голодным ходишь.

 Люди из окопов да блиндажей повылезли, загалдели, впечатлениями делятся. Себя ощупывают, друг дружку охлопывают. Вроде обошлось без особых потерь. Кроме легких ранений и незначительных контузий. Даже зенитчики целы, как ни странно. Вовремя свинтить успели, когда спарку ихнюю разбило. И командир наш, ротный, старлей Нефедов, здесь. Стоит, задумался.

 - Чего это Хрущ возле ящика с документами валяется? – спрашивает. – Он там не умер, случайно? Что-то мне его вид расхристанный, не нравится совсем. А ну, Горелов, глянь ка, чего там с ним.

 Проверил боец:

 - Точно, - говорит, - Готов Игнатьич. Осколок у него из бестолковки торчит. Крепко засел. Без струменту и не вытянуть никак.

 - Плохо дело, - расстроился ротный. - Он, ведь, из старого состава был. Из обстрелянных. Хотя и обозник бывший. Тем более при должности состоял. Завтра баня с утра, а бойцов вести некому. Белье выдать, портянки там, всякие. Очень жаль, - говорит. – Прям, осиротела рота без старшины-то. Как бы личный состав не завшивел. А с другой стороны посмотреть – герой. Документы успел важные перед смертью спасти. Не зря, выходит, погиб. Не напрасно. Я в батальон сообщу. Пусть комбат его представит, к чему ни будь. Посмертно. Все родным утешение. И нам пример наглядный. Образец, так сказать, для подражания. Вот политрук-то обрадуется!

 - А ты пока того, в помощь себе возьми, кого ни будь. Эй, Шамсутдинов!

 - Я!

 - Петелька от пупка! Не ори на ухо, придурок нерусский, - отшатнулся Нефедов. – И так глушануло меня, так еще ты тут глотку дерешь.

 Потрусив головой и поковыряв в ухе пальцем, командир продолжил неуверенно:

 - Переправу-то разбомбило напрочь. Убитых и легкораненых в тыл отправлять запретили, - ротный поскреб маковку. - Значится так, вы вдвоем с Гореловым, берете Хруща… А он точно того? Не дышит?

 - Так ведь осколок же, тащ старший лейтенант. Может выймем, как-нибудь? Если пассатижами расшатать… Вы только голову придержите маленько.

 - Отставить пассатижи. На кой черт тебе осколок, Горелов? Тебе именно этот приглянулся? Вокруг посмотри. Наберешь себе полные карманы потом. А сейчас приказ слушай: Старшину Хруща аккуратно перенести вон в ту воронку, за позицией минометчиков. Похоронить, насыпать холмик, сверху табличку соорудить. Ну, и написать там, краской, чего положено. Фамилию, инициалы, звание, даты. И харями там, особо не торгуйте. Мы хоть и во второй линии, а снайпер возможен. Да, карманы проверить, содержимое – мне. Не дай Бог пропадет чего, - он сунул кулак под нос сначала Горелову, потом, на всякий случай, и Шамсутдинову. – Приказ ясен? Выполнять, раздолбаи!

***

 Старшина Хрущ со смертью вроде смирился уже. Да и, если честно, в свои сорок три, давно к ней был готов. Война все же. На хорошее надеяться не приходится. Но все одно, настигла его безносая, как-то неожиданно. Даже, можно сказать, скоропостижно. Однако тут уж ничего не попишешь. От судьбы, как говорится, не уйдешь.

 Лежалось ему в могилке, в общем-то, уютно. Как будто и не очень сыро даже. Холод, вроде, не особо досаждал. Курить, так и вовсе, не хотелось. Но, вот, что-то беспокоило его. Тревожило что ли? Словно важную вещь забыл. В общем, не получалось окончательно кануть во тьму. Всецело предаться тлению и полному, как говорится, разложению.

 Задумался, покойничек наш, попытался припомнить, что же держит его на этом свете. Отпускать никак не хочет. Может дело, какое не закончил. Аль бумажку, не выправил нужную. Поначалу трудно мысли двигались. Со скрипом. Видать осколок им помеху создавал. Но, постепенно, стало в голове развидняться. Воспоминания чередой потекли.

 Вот, видит он, как наяву, свою мать. Старенькая, сгорбленная до земли. Руки тянет к нему дрожащие. Просит, чтоб с фронта живым вернулся. Жаль ее до слез. Не увидит сына больше. Но нет, не то. Не главное это. Сейчас горе у многих.

 Дальше, жена мимо проходит. Не старая совсем еще, можно сказать молодуха. Даже и сорока нет. На плече коромысло с ведрами, озорно подмигивает. Аж сердце в груди бухнуло разок. Хотя нет, показалось. Не бьется сердце. Опять не то. Поважнее что-то должно быть. Весомее.

 Следом, видит двух сынов своих - нескладных подростков. Помощники. А третий, старшенький – уже на фронте. Ефрейтора получил, связист. Ну чего тут скажешь, растут дети. Вымахали – будь здоров. Выше бати. Авось проживут как-то и без него. Чай не одни на свете. Сродственники помогут. Снова не то.

 Затем пса своего вспомнил. Здоровенного кавказца. Арафатом кличут. Красивое имя, гордое. Хотя детвора отчего-то Чебуреком его прозвала. Ластится, обрубком своим виляет, словно щенок трехмесячный. Крутится, скулит от счастья. Потешный. Да, хороша собака, только брешет много. Но не в дугу опять. Другое тут что-то. Посерьезней.

 Вот ребят своих видит, сослуживцев. Будто всю роту перед собой выстроил. Сто тридцать восемь человек списочного состава вместе с приданными минометчиками и саперным отделением. Идет вдоль строя, в лица всматривается: Младлей Уткин – совсем пацан еще, девятнадцати лет. Костиком зовут. Городской. Командир первого взвода. Улыбается глупо. Убьют в первом же бою; Иван Ракитин. Пулеметчик. Неспешный. Обстоятельный. Такой кого хошь завалит. Хотя не факт. Два ранения у него уже. Одно из них тяжелое; Горелов Васька. Шебутной баламут. Из казаков. Палец в рот не клади. Откусит – не подавится. Кругом свою выгоду находит; Шамсутдинов. Надежный боец. Не подведет. Широкоскулый, коренастый, осанистый, стреляет метко. Охотник; старший сержант Онищенко. Из погранцов. Исполняет обязанности командира второго взвода. На груди «За отвагу» поблескивает. Герой; А вот санинструктор наш, фельдшер Дерюгин. В годах. Морда у него, конечно, разбойничья. Этого не отнять. И лапищи медвежьи. Но дело знает туго. Всю жизнь на войне. Еще с Великой начиная. Гражданскую прошел, обе Польские, Испанскую и Финскую. Даже с Японцами успел на Халхин-Голе схлестнуться. В роте к нему обращаются не иначе, как Дед.

 Лица, лица, лица. Усталые, веселые, суровые, наивные. Присыпанные песком и пылью, закопченные, немытые… Стоп! Кажется вот и оно. Дело нашлось незаконченное. Помывка ведь завтра! А в голове, будто колокол звенит, голос Нефедова: - «Осиротела рота без старшины», «С утра баня, а бойцов вести некому», «Как бы не завшивел личный состав», «Белье, там, выдать, портянки всякие». А ведь, нашлась-то пропажа. Ну, все, хорош, как червяк дождевой, в земле валяться. Попрохлаждался маленько, и хватит. Самое время обратно откапываться. В роту пора. Еще к завтрему надо успеть подготовиться.

***

 Горелов орал долго и громко. Орал, пока запыхавшийся фельдшер, буквально, влетевший в землянку, не отвесил ему увесистую оплеуху.

 - Ты какого рожна, паскудник, роту переполошил среди ночи? А, если бой завтра? Людям нужно выспаться, или нет? Быстро пасть свою захлопнул, беспутную, не ровен час, кишечник простудишь.

 - Так, это, я испужался очень, - Васька ощупал кишечник. - Вот и ору тут себе. А ты, Дед, иди дальше, куда шел. Привык, чуть что, затрещины направо и налево раздавать.

 Из-за спины санинструктора выглянула голова Нефедова:

 - Так чего приснилось-то, боец Горелов? Не старшина ли Хрущ, прикопанный тобою собственноручно в низинке у опушки леса?

 Васька аж подпрыгнул на месте, стукнувшись затылком о перекрытие:

 - Разве ж я знал? Да я бы никогда в жизни. Вы ведь сами, тащ старший лейтенант, приказали. И сапоги мне его не нужны вовсе. Пусть подавится. Мне и размер-то его не подошел.

 Фельдшер, было, снова замахнулся своей грабкой, но решил, все же испросить разрешения у командира:

 - Можно, я его еще разок? В воспитательных целях?