Читаем Осколки онлайн бесплатно

Broken Glass by Arthur Asher Miller (1994)

Русский текст Аллы Рыбиковой

Действующие лица:

Филипп Гельбург

Сильвия Гельбург

доктор Харри Хьюман

Маргарет Хьюман

Харриет

Стентон Кейз

Действие происходит в Бруклине в конце ноября 1938 года.

На сцене одинокий скрипач наигрывает простую мелодию. Мелодия затихает. Свет, падавший на музыканта, гаснет. Появляется свет на сцене…

МАРГАРЕТ: Он сейчас придет, только переоденется. Могу ли я вам что-нибудь предложить? Чаю?

ГЕЛЬБУРГ: (с легким упреком). Он сказал: ровно в пять.

МАРГАРЕТ: Его задержали в больнице. Этот новый профсоюз организовал забастовку. Представляете? Забастовка в больнице! Просто ужас! И лошадь вдруг захромала.

ГЕЛЬБУРГ: Его лошадь?

МАРГАРЕТ: Он же каждый день ездит верхом по Оушен Паркуей.

ГЕЛЬБУРГ: (более доверительным тоном). Ах, да, я слышал… красиво, должно быть. А вы — миссис Хьюман?

МАРГАРЕТ: Уже несколько лет я приветствую вас на улице, но вы слишком заняты, чтобы замечать это.

ГЕЛЬБУРГ: (с едва скрываемой гордостью). У меня так часто голова забита… (С легкой насмешкой.) А помощник в часы приема — тоже вы?

МАРГАРЕТ: Он был ассистентом в больнице «Маунт Синай». Там мы и познакомились. Теперь всю жизнь жалеет. (Заливисто смеется.)

ГЕЛЬБУРГ: Вы уж посмеяться можете. Иногда слышно на всю улицу до нашего дома.

МАРГАРЕТ: Ничего не поделаешь, вся моя семья так смеется. Я из Миннесоты. Рада, что хоть сейчас с вами познакомилась, мистер Гольдберг.

ГЕЛЬБУРГ: Не Гольдберг, а Гельбург.

МАРГАРЕТ: О, простите!

ГЕЛЬБУРГ: Г-е-ль-б-у-р-г. В телефонной книге встречается только один раз.

МАРГАРЕТ: А звучит, как Гольдберг.

ГЕЛЬБУРГ: Нет, Гельбург. (Подчеркнуто.) Мы родом из Финляндии.

МАРГАРЕТ: О, а мы из Литвы…

ГЕЛЬБУРГ: (на мгновение теряет обладание). Ах.

МАРГАРЕТ: (с изяществом пытается растормошить его). Вы когда-нибудь были в Миннесоте?

ГЕЛЬБУРГ: Штат Нью-Йорк по размеру как Франция. Зачем мне в Миннесоту?

МАРГАРЕТ: Незачем. Но там так много финнов.

ГЕЛЬБУРГ: Ну, финнов везде много.

МАРГАРЕТ: (решительно, показывая на садовые ножницы). Я пошла к своим розам. Так или иначе — поправляйтесь.

ГЕЛЬБУРГ: Со мной все в порядке.

МАРГАРЕТ: О! А выглядите вы слегка бледным.

ГЕЛЬБУРГ: Я? Я всегда такой. Речь идет о моей жене.

МАРГАРЕТ: Ах, как жаль! Она — обворожительная женщина. Надеюсь, ничего серьезного?

ГЕЛЬБУРГ: Он передал ее специалистам. Вот жду заключения. Думаю, он столкнулся с загадкой.

МАРГАРЕТ: Не буду любопытствовать. (Хочет уйти, но не может удержаться.) А что все-таки с ней?

ГЕЛЬБУРГ: Она не может ходить.

МАРГАРЕТ: То есть как?

ГЕЛЬБУРГ: (словно это касается его). Не может встать. Нет чувствительности в ногах. Конечно, все опять вернется, но в данный момент это ужасно.

МАРГАРЕТ: Но я же ее недавно встретила у приказчика. Самое большее десять дней назад.

ГЕЛЬБУРГ: Сегодня девятый день.

МАРГАРЕТ: Такая красивая женщина. Температура?

ГЕЛЬБУРГ: Нет.

МАРГАРЕТ: Слава Богу! Значит, не детский паралич.

ГЕЛЬБУРГ: Нет, в принципе она совершенно здорова.

МАРГАРЕТ: В общем, если кто и способен выяснить, в чем дело, — это Харри. Ему постоянно звонят по поводу всяких консультаций. Из Бостона, из Чикаго… По делу, так у него должна бы быть частная практика на Парк-авеню. Если бы, конечно, хватило честолюбия. Он всегда хотел обычное дело где-нибудь, где его знают. Не понятно даже, почему: мы никого не приглашаем, никуда не ходим, друзья наши живут все в Манхэттене. Так уж вот, и надо людей принимать такими, какие они есть. Я, например, люблю поговорить и посмеяться. А вы не очень разговорчивы, да?

ГЕЛЬБУРГ: (с изощренной усмешкой). Если мне дают вставить слово, то отнюдь.

МАРГАРЕТ: (заливисто хохочет). А вы с юмором. Ну, ладно. Передавайте привет миссис Гольдберг.

ГЕЛЬБУРГ: Гель…

МАРГАРЕТ: (ударяет себя по лбу). Простите, Гельбург. Просто, похоже на Гольдберг.

ГЕЛЬБУРГ: Да нет же, загляните в телефонную книгу, там только один Гель…

Входит Хьюман.

МАРГАРЕТ: (кивает Гельбургу). Пока.

ГЕЛЬБУРГ: Всего хорошего.

Маргарет уходит. Хьюману — за пятьдесят; он, что называется, привлекательного вида мужчина. Но за этим скрывается непреклонный идеализм ученого. Слегка посмеиваясь, он садится за письменный стол.

ХЬЮМАН: Наверное, она прожужжала вам все уши?

ГЕЛЬБУРГ: (великосветски). Бывает и хуже.

ХЬЮМАН: Так уж оно повелось: женщины любят поговорить. (Доверительно усмехается.) Но кем бы мы были без них?

ГЕЛЬБУРГ: Без женщин?

ХЬЮМАН: (замечает, что Гельбург покраснел, делает паузу, затем…). Ну, неважно. Я рад, что вы сегодня смогли зайти. Я хотел поговорить с вами прежде чем пойду завтра к вашей жене. Курите?

ГЕЛЬБУРГ: Нет, благодарю, не курил никогда. Вы не считаете, что это не здорово?

ХЬЮМАН: Еще как! (Закуривает сигарету.) Но знаете, гораздо больше людей умирает от укусов крыс.

ГЕЛЬБУРГ: Крыс!

ХЬЮМАН: Да-да, в основном бедняки, но эта статистика никого не интересует. Вы уже ее видели сегодня или же прямо с работы ко мне?

ГЕЛЬБУРГ: Я подумал, лучше сначала к вам, а не домой, но сегодня после обеда я говорил с ней по телефону: как всегда никаких изменений.

ХЬЮМАН: Как она справляется с инвалидной коляской?

ГЕЛЬБУРГ: Лучше: она уже может сама выбраться из постели.

ХЬЮМАН: Хорошо. А умывание и все такое прочее?

ГЕЛЬБУРГ: Тоже. На утро я нанял девушку, которая помогает ей принять ванну и прибраться…

ХЬЮМАН: Ваша жена — мужественный человек. Восхищаюсь такими. И моя тоже такая. Мне нравится этот тип.

ГЕЛЬБУРГ: Какой такой тип?

ХЬЮМАН: Ну, такой вот — жизнелюбивый, я имею в виду, духовно и… Ну, в общем, знаете. И вообще: женщины с порывом.

ГЕЛЬБУРГ: Ага.

ХЬЮМАН: Ну, это так, к слову пришлось.

ГЕЛЬБУРГ: Нет, вы правы. Я никогда об этом не думал, но это точно о ней.

ХЬЮМАН: (Пауза, ощущает некую ранимость, которую не может понять). Вот отчет доктора Шермана.

ГЕЛЬБУРГ: И что он говорит?

ХЬЮМАН: Сейчас мы дойдем до этого.

ГЕЛЬБУРГ: Прошу прощения.

ХЬЮМАН: Со мной вам надо набраться терпения. Можно мне называть вас Филипп?

ГЕЛЬБУРГ: Конечно.

ХЬЮМАН: Я не очень силен в формулировках, Филипп.

ГЕЛЬБУРГ: Я тоже. Не торопитесь.

ХЬЮМАН: Люди склонны преувеличивать мудрость врачей, поэтому я стараюсь все основательно взвесить, прежде чем начинаю говорить с пациентом.

ГЕЛЬБУРГ: Рад это слышать.

ХЬЮМАН: Знаете, Эскулап — этот греческий бог целителей — заикался. Вероятно, Эскулап действительно существовал. Просто он был врач, который медлил давать советы. Сомерсет Моэм был заика. Он изучал медицину. Антон Чехов, великий писатель, тоже был врачом. Он страдал туберкулезом. У врачей часто бывают физические изъяны, поэтому-то они и заинтересованы в целительстве.

ГЕЛЬБУРГ: (под впечатлением). Понимаю.

ХЬЮМАН: (пауза, задумчиво). Этот Адольф Гитлер, он вызывает у меня сильное чувство беспокойства. Вы следите за тем, что пишут о нем в газетах?

ГЕЛЬБУРГ: В общем, да, но не совсем. Нормальный рабочий день у меня — десять-одиннадцать часов.

ХЬЮМАН: Всю последнюю неделю они уничтожали еврейские магазины в Берлине.

ГЕЛЬБУРГ: Да-да, об этом я вчера читал.

ХЬЮМАН: Да, вызывает большое опасение. А пожилых мужчин заставляют чистить тротуары зубной щеткой на Курфюрстендам. А это вроде Пятой авеню у нас. И всё боевики в униформе.

ГЕЛЬБУРГ: Мою жену это очень беспокоит.

ХЬЮМАН: Знаю, поэтому и говорю об этом. (Помедлив.) А вас?

ГЕЛЬБУРГ: Ну, конечно, это просто ужасно. А почему вы спрашиваете?

ХЬЮМАН: (улыбнувшись). Не знаю. У меня такое чувство: может она боится, что будет действовать вам на нервы, если заговорит о таких вещах.

ГЕЛЬБУРГ: Почему это? Она что, сказала, что действует мне на нервы?

ХЬЮМАН: Не буквально, а…

ГЕЛЬБУРГ: Не могу себе представить, что она…

ХЬЮМАН: Минуточку, я не утверждаю, что она сказала…

ГЕЛЬБУРГ: Да не действует она мне на нервы, но что я могу изменить? Кстати, она не хочет признавать, что на это можно посмотреть и с другой стороны.

ХЬЮМАН: С какой другой?

ГЕЛЬБУРГ: Это, конечно, не извиняет то, что там происходит, но немецкие евреи иногда тоже, знаете… (Указательным пальцем он задирает нос). Они, конечно, не столь нахальны как польские или русские, но мой приятель в текстильной индустрии… короче, немецких евреев не устраивает просто какое-то хорошее место, это должна быть руководящая должность, не то это оскорбление, и при этом они даже английского не знают.

ХЬЮМАН: Да, но я думаю, многие из них занимали там руководящие посты.

ГЕЛЬБУРГ: Конечно, но изначально они все-таки беженцы, не так ли? И при нашей безработице следовало бы предположить, что они будут несколько более благодарными. Согласно последней статистике — двенадцать миллионов безработных, вероятно, даже больше, но Рузвельт не может это признать после тех невероятных сумм, которые он вбухал в рабочую занятость и в другие мероприятия повышения благосостояния — но, боже сохрани, она не действует мне на нервы.

ХЬЮМАН: Я всего лишь хотел упомянуть об этом. Просто у меня сложилось впечатление…

ГЕЛЬБУРГ: В одном вы можете мне поверить: с волками по-волчьи я не вою. У меня на все свой взгляд, и мне не надо смотреть на вещи глазами других.

ХЬЮМАН: Это ясно. Вы необычный человек. (Ухмыляется.) При этом выглядите республиканцем.

ГЕЛЬБУРГ: Ну и что? Тора требует, чтобы еврей был демократом? Я не стал тем, что я есть на самом деле, потому что всегда был со всеми одного мнения.

ХЬЮМАН: Как это здорово, вы независимы (Он кивает, берет сигару.) Знаете, для меня загадка, как эти немцы, с которыми я познакомился в Хайдельберге… Я там делал свою докторскую…

ГЕЛЬБУРГ: Вы с ними хорошо ладили.

ХЬЮМАН: Это были наиприятнейшие люди из всех, кого я знал.

ГЕЛЬБУРГ: Вот видите.

ХЬЮМАН: У нас было великолепное студенческое хоровое общество, фантастические голоса: субботними вечерами мы пили пиво, потом гуляли по улицам и пели. Люди аплодировали нам из окон.

ГЕЛЬБУРГ: Ах!

ХЬЮМАН: Я просто не могу себе представить, что эти же люди вторглись в Австрию, а теперь по плану Чехословакия, потом Польша. Думаю, там, в Германии, к власти пришли какие-то фанаты, и иногда они доходят до жестокости.

ГЕЛЬБУРГ: Не поймите меня превратно, я с пониманием отношусь к этим беженцам.

ХЬЮМАН: (обрывает его). Вчера я довольно долго разговаривал с Сильвией. Предполагаю, она рассказала вам об этом?

ГЕЛЬБУРГ: (настороженно). Э-э-э… Нет. Она ничего не говорила. И о чем же?

ХЬЮМАН: (озадачен тем, что Сильвия ничего не сказала)… Ну, о ее состоянии… и совсем чуть-чуть о вашей связи.

ГЕЛЬБУРГ: О моей связи?

ХЬЮМАН: … Но совсем немного…

ГЕЛЬБУРГ: И что же она сказала?

ХЬЮМАН: Ну, что вы… очень хорошо понимаете друг друга.

ГЕЛЬБУРГ: О!

ХЬЮМАН: (воодушевлен, заметив легкое напряжение Гельбурга). Я заметил, что она наредкость хорошо информированная женщина. Особенно для наших мест.

ГЕЛЬБУРГ: (гордо кивает в знак согласия, рад, что может сказать о ней что-то положительное). Ну, вообще-то, поэтому мы и вместе. Я всегда говорю — и не преувеличивая — если бы Сильвия была мужчиной, она могла бы стать директором федерального банка. С ней можно говорить, как с мужчиной.

ХЬЮМАН: И еще как.

ГЕЛЬБУРГ: (его изощренная усмешка). Не то чтобы мы все время только и разговариваем, но стоит Сильвии отвернуться, она углубляется либо в книгу, либо в газету. Кому из здешних женщин известно имя депутата в Конгрессе от их округа? Да и мужчины недалеко от них ушли. (Пауза.) Так как там обстоит дело?

ХЬЮМАН: Доктор Шерман подтвердил мой диагноз. Прошу вас сейчас очень внимательно меня выслушать, хорошо?

ГЕЛЬБУРГ: (испуганно). Ну, конечно, поэтому то я и здесь…

ХЬЮМАН: Мы не нашли никаких органических причин ее неспособности передвигаться.

ГЕЛЬБУРГ: Никаких органических причин…

ХЬЮМАН: Мы почти убеждены, что речь идет о психических изменениях.

ГЕЛЬБУРГ: Но она парализована, у нее утрачена чувствительность в ногах.