Читаем "Орчонок" (СИ) онлайн бесплатно

====== “Орчонок” ======

А вот по глазам — тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза — значительная вещь. Вроде барометра. Все видно — у кого великая сушь в душе, кто ни за что ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится.

Михаил Булгаков, «Собачье сердце»

Я начал жизнь в трущобах городских

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал.

Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,

Ведь я ни в чём, ни в чём не виноват.

Юрий Цейтлин, «Генералы песчаных карьеров»

С самого утра клубы темных зачарованных туч над цитаделью извергли из себя добрую тысячу котлов ледяного дождя, и утоптанная земля лагеря превратилась в чавкающее грязевое месиво. По правде говоря, не такая уж эта земля была – песок да пепел. Ни травинки, ни былинки, все пропахло гарью, гнилым мясом, волчьим пометом и оружейной смазкой. Грязные полы походных шатров набрякли от влаги и лишь слегка качались на ветру.

Шуйра остервенело почесал плечо, выцепив из свалявшегося кожуха приятно лопнувшую на зубах вошь, и протянул к огню озябшие пальцы. Полдня у орчонка не получалось добраться до костра – грелись сородичи покрупнее, отпихивали прочь, щедро одаривая затрещинами. Теперь же лагерь затих, опустел. Одни спят, другие в западный лес за добычей пошли, а то совсем уже жрать нечего, прогорклая волчатина всем опротивела, а орчатину в начале осени нельзя, якобы время не голодное, войско Владыки должно себя беречь. Шуйра считал, что рядом с цитаделью в любое время года голодно, а по осени даже крыс не найдешь – забиваются в норы. Но помалкивал, ибо его не спрашивали. Да и вообще нечего умничать, когда ты тощий, бледнокожий до неприличия и обладаешь самым писклявым голосом в округе. Впрочем, чего жаловаться? Бледная кожа легко замарывается грязью, к голосу его уже все привыкли, а субтильное телосложение и ловкость помогли стать одним из лучших разведчиков и даже заслужить железное кольцо в нос. А затрещины Шуйра не только получать, но и раздавать большой мастак. Вон, и сейчас прорвался ведь к огню, отпихнул более слабых сородичей. Хорошо, тепло…

- Хорошо им там, – с ненавистью произнес громила Пурыш, за шиворот оттаскивая одноглазого латника рядом с Шуйрой и грузно плюхаясь на освободившееся место.

Шуйра с вежливым интересом повернул голову, показывая, что готов выслушать и присоединиться к намечающемуся потоку грязных проклятий. Громила Пурыш был тупой, а Шуйра умный, поэтому несколько раз вытаскивал сородича из смертельно опасных передряг, за что тот его еще ни разу по-настоящему не пришиб и разрешал в драке прятаться за своей могучей спиной. Очень удобно.

- Эльфам, – продолжил Пурыш, сплевывая в костер. – Понастроили крепостей на наших землях, сидят там, гады, греются, мясо свежее жрут…

- Чтоб им подавиться! – с готовностью подхватил Шуйра. Эльфов он тоже терпеть не мог. Приплыли из-за моря, развязали войну, Владыке угрожают. Звал их кто-нибудь, что ли? Так привольно без них жилось. Сам Шуйра не помнил, его тогда и на свете-то не было, родился спустя лишь двести лет, а прожил и того меньше – сотни еще не минуло. Но, что все зло в мире от эльфов, знал прекрасно.

- Ничего, наша еще возьмет, – посулил громила Пурыш, и, глядя на его кулачищи, сомневаться как-то не получалось.

- Интересно, почему эльфы такие злые? – задумчиво спросил Шуйра, обращаясь скорее к огню, чем к собеседнику, и мысленно отмечая, что задал сейчас риторический вопрос. Очень умное слово, наверное, кроме Шуйры его в лагере и не знает никто.

- Злые и все тут! – буркнул Пурыш. Он, естественно, понятия не имел, что риторический вопрос не требует ответа. – Чтоб им в котле с крысами кипеть! Чтоб их брюхо жадное лопнуло! Захапали нашу землю, у-у-у!

- Неужели в разумных тварях бывает столько жадности и злобы? – спросил Шуйра еще тише и риторичнее. Ему хотелось порассуждать, а тепло этому способствовало. – Может, они просто не понимают, что творят? Может, им никто не рассказал? Слышь, Пурыш, а ты когда-нибудь высказывал эльфу все, что думаешь о нем?

- Чурка ты облезлая! – громила залепил Шуйре подзатыльник. – Эльфы ж такие тупые, что по-нашему ни бум-бум.

- А вот если бы понимали? – не унимался Шуйра. – Есть ведь среди них толмачи.

- Станут эти толмачи тебя слушать, – процедил Пурыш. – Злыдни и дураки они все, ненавижу!

И дал Шуйре в нос, от избытка чувств. Шуйра поднялся, утер кровь и сам врезал Пурышу со всех силенок, а то ж уважать перестанет. Снова получил тумака, да такого, что отлетел в костер, опалил кожух и обжег руку от запястья до локтя. Больно!

Больше не нарывался. Сел рядом с Пурышем и пробормотал одними губами:

- Слушать не станут, подумаешь… Это смотря насколько крепко связать…

Идиотический план не родился за пару часов. Он зрел долго, на протяжении нескольких лет, но так случилось, что полностью оформился в руководство к действию именно в тот ненастный день начала осени, вскоре после разговора с громилой Пурышем. Но когда Шуйра радостно изложил его Рыграху, тот поднял разведчика на смех и хлестнул плеткой.

- Идиот ты убогий, – объяснил Рыграх Шуйре. – Да с какого перепугу тебе такое в башку шваркнуло!

Шуйра обиделся, потому что считал Рыграха куда умнее Пурыша, десятник все-таки.

- Сам ты идиот, волчьи зубы тебе в зад. Чего тебе не по нутру?

- Да всё! Нолдорская сталь по твоему брюху дурному плачет. Эльфы не успокоятся, покуда весь наш род не вырежут, и мы так же с ними должны, а не переговоры вести! Владыка устроил уже однажды переговоры, так эльфье племя предало его, пыталось обмануть, да вот только не на того напали…

- Знаю я эту историю, – перебил Шуйра. – Но неужели ни одна тварь там, за кольцом осады, ничего не способна понять?

- Ты, недоносок, себя умнее Владыки считаешь? – почти ласково уточнил Рыграх.

- Да нет же! – струхнул Шуйра. За такое голову отрубят, а тушу сожрут, невзирая на осень. – Я сам проверить хочу. Чего не пускаешь?

- Проваливай куда угодно, – Рыграх досадливо махнул плеткой, но Шуйра на этот раз увернулся. – Я тебя предупредил, чурбила. Но сотнику скажешь, что за языком пошел, потому что если он узнает, кой ляд тебе понадобился в эльфийских землях на самом деле, сожрет меня живьем, что одного из лучших разведчиков на дурь отпустил и самолично не грохнул. А то давай: плеткой по хребтине и готово дело. Эльфы-то тебя запытают, они твари на эти дела скорые, изобретательные.

- Да пошел ты! – отказался Шуйра от заманчивой перспективы. – Я еще лорда тебе на аркане притащу!

И снова увернулся, плеть только многострадальный кожух рассекла, не добравшись до позвоночника.

На поганых эльфийских землях светило солнышко. В отличие от сородичей, Шуйра любил солнечный свет, хотя даже под страхом смерти не признался бы в этом. Он шел быстро, налегке: из доспеха только кольчуга поверх драного кожуха и шапка с железными пластинами. За спиной ножны с ятаганом, на поясе два кинжала и три свернутых аркана. Сапоги удобные, мягкие, в них очень здорово красться. Шуйре так нравились эти сапоги, что он уже пять лет носил их, ни на минуту не снимая. А то ведь сопрут, жалко будет, где еще такие сапоги раздобыть, хорошие, ворованные-переворованные.

Когда до эльфийской крепости осталось всего ничего, Шуйра лег на брюхо и тихонько пополз, отыскивая среди леса проезжую тропу. Нашел, устроился на пригорке за кустами и принялся ждать. Дальше – дело техники. Тропа хорошая, наверняка по ней часто ездят. А эльфийские патрули не чуют Шуйру, как остальных разведчиков. И кони от него не шарахаются. Наоборот, всякое зверье орчонка очень любило, всегда доверчиво шло на зов. Белки спрыгивали на плечи, птицы так и норовили гнездо в грязной густой шевелюре свить, благородные олени давали потрогать себя за рога. Шуйра про это никому не говорил. Во-первых, где ж такое видано; а во-вторых, чтобы не посылали с охотниками. Почему-то распарывать глотку зверушке, напрашивающейся на ласку, было противно.

Языкового барьера (это по-умному так называется, когда ты на чужом наречии ни бум-бум) Шуйра не боялся. Потому что помимо родного знал еще целых два эльфийских: один прежний, на котором раньше все эльфы говорили, а второй поновее, который захватчики из-за моря привезли. И если на прежнем эльфийском многие сородичи Шуйры кое-как объясняться могли, но новый язык знал, думается, только он. А вышло это так.

В цитадели имелась библиотека. Большая, с целой кучей разнообразных книг. Какие ворованные, какие написаны обитателями поумней, какие вообще непонятно откуда взялись. А Шуйра в детстве был любопытным, пронырливым и очень смазливым. Что означает слово «смазливый», орчонок толком не знал и по сей день, но это качество ему крайне пригодилось. Когда маленький Шуйра проник в цитадель, залез в библиотеку и заинтересовался книгами, местные его гнать не стали, а сделали кем-то вроде домашней зверушки. Дрессировали на свой лад, кормили вкусными объедками со своего стола. А между делом научили читать и произносить все квенийские тенгвы. И лакомства, и знания Шуйра схватывал на лету, поэтому очень скоро прочел в библиотеке все, до чего сумел дотянуться. Но время шло, Шуйра вырос, утратил часть смазливости и был без лишней жалости выброшен из библиотеки и цитадели прочь, в казармы, к остальным оркам. Спустя годы, уже будучи разведчиком с железным кольцом в носу, Шуйра еще несколько раз тайком лазил в библиотеку, читал там книги и заучивал из них целые главы. Только жаль, поговорить на диковинном языке эльфов-захватчиков было не с кем. Разве что с самим собой.

…А между тем издалека послышался перестук лошадиных копыт. Кто-то ехал по дороге.

Ехал в одиночестве.

Шуйра сделал глубокий вдох, потом сгруппировался и приготовил аркан. Вскоре на дороге показался одинокий всадник на тонконогом коне в серых яблоках. Эльф был даже без кольчуги и меча, только длинный кинжал на поясе. Синяя мантия, черные волосы чуть ниже плеч (неплохой трофей), белая кожа и омерзительно сытый вид. Шуйра тут же некстати вспомнил, что сам последний раз нормально ел позавчера. Того ежика пришлось заманить своим странным обаянием, а потом прирезать и сожрать сырым, еще теплым, потому что от голода аж кишки сводило.

Впрочем, Шуйра не ненавидеть этого эльфа собрался, и даже не убивать.

Свистнул умело пущенный аркан, и всадник полетел из седла, конь промчался дальше, потом недоуменно затормозил. Второй аркан – надежно стянуты ноги, руки прижаты к телу, петля на шее, чтоб не завопил. Шуйра оттащил пленника к себе в кусты, связал понадежнее, заткнул рот. Конь тем временем подошел, ткнулся орчонку в плечо.

- И ты тоже, – Шуйра досадливо отпихнул от себя вытянутую серую морду с белым пятнышком между глаз. – Пошел прочь, скотина эльфийская, не до тебя!

Конь потоптался рядом, затем опять вышел на дорогу и принялся неспешно угощаться травой из зарослей напротив. Шуйра же повернулся к пленнику. Тот глядел на орчонка с омерзением, но без страха. Глаза были умные, не то, что у громилы Пурыша. И даже умнее, чем у Рыграха.

Шуйра выпятил грудь, прокашлялся и заговорил почти без акцента, стараясь, чтобы проклятый голос звучал хрипло и низко, как у нормального орка.

- Внемли же мне, о, недостойное отродье земли! Ибо глаголю я, что вы, эльфы, есть бесчестные, бесполезные и безжалостные существа, не желающие жить мирно и славить Владыку, всеблагого и всемогущего! Зачем, ах, зачем вы убиваете орков, которые ничего плохого вам не сделали! Все хотят жить, а вы своей войной нам жить мешаете!..

Глаза пленника полезли на лоб.

- Вы, о, злокозненные, – продолжал Шуйра, все больше распаляясь, – отвергали гостеприимство Владыки, обагряли мечи ваши кровью невинных, обманывали, сквернословили, выказывали неуважение к Тьме, а ведь это так нехорошо, недостойно и не подобает даже таким омерзительным созданиям, как эльфы! – от радости, что его слушают и дивятся (вон, уже брови домиком встали), Шуйра позабыл хрипеть и теперь говорил звонко, с искренним надрывом: – Устыдись же хоть ты, о, окаянный, и возверни мысли свои к истокам причин своего недостойного поведения, и позора всего твоего народа, ибо заблуждался он и был неправ, побуждаясь к этой жестокой и бессмысленной войне! Знай же: каждое мое слово есть торжество незамутненной истины над бездной дремучей лжи, в которую от сотворения канул ты, о, черномыслейший, и весь твой род! Плетете вы век от века свою ложь препоганую, надеясь смутить всякий просветленный мыслью разум!..

Увлеченный собственной речью, орчонок допустил непростительную ошибку: позабыл следить за дорогой и не услышал за своей спиной мягких торопливых шагов. А опомнился слишком поздно, лишь когда удар недюжинной силы сбил его с ног и приложил о дерево, да так, что в голове зазвенело, а сознание ненадолго помутилось. Шуйра услышал, как лопаются под острым лезвием туго затянутые веревки, а потом голос, в котором звенела сталь, обеспокоенно спросил:

- Все в порядке, Макалаурэ? Не ранен?

И бывший пленник ответил мягко, певуче, еще звонче Шуйры:

- Нет. Он ничего мне не сделал. Отряд не нашли?

- Похоже, орчонок здесь один. Удивительно, как он сумел забраться так далеко.

Шуйру за горло сцапала рука в латной перчатке, приподняла над землей. Он захрипел, пытаясь вырваться, поднял голову, увидел того, второго, да так и обмер от ужаса.

Высоченный, рыжеволосый, ненависть в холодных серых глазах. Этот, конечно, и в кольчуге, и при мече. Этот – самый жестокий из заморских захватчиков, побывавший у Владыки, казненный и восставший из мертвых только ради того, чтобы вечно убивать сородичей Шуйры.

- Враг всего живого и хорошего в этом мире, проклятый обманщик и захватчик, стыд и позор сотворения! – прохрипел Шуйра, решив, что терять ему уже нечего. – Но тебе не одержать верх! Пусть ты убьешь меня, но неотвратимое возмездие все равно тебя настигнет! Наше дело правое, победа будет за нами! Да здравствует Владыка – опора и защита порядка на этой земле… хррр…

Перед глазами засверкали разноцветные круги, пальцы на горле сомкнулись сильнее, что-то хрустнуло, и Шуйра начал обмякать.

- Осторожнее, Майтимо, ты его задушишь, – услышал орчонок на грани беспамятства.

- Я и собираюсь его задушить. Будет мне всякий грязный орк на литературном квенья Моринготто прославлять!

- Это что, пока ты спешил ко мне на помощь, он такую речь толкнул, я ушам своим не поверил… Да ослабь же хватку! Ты часто видишь орков, которые берут квенди в плен лишь для того, чтобы читать им проповеди на литературном квенья? На моей памяти это первый. Надо его допросить и разобраться, что к чему. А насадить его на клинок всегда успеешь.

- Да об этого психа даже меч марать неохота, – буркнул самый страшный эльф на свете, но пальцы немного разжал.