Читаем Оранжевое облако онлайн бесплатно

Виктор ТРИХМАНЕНКО

ОРАНЖЕВОЕ ОБЛАКО

I

В широкие окна командно-диспетчерской вышки ломятся солнечные лучи. Ослепительные блики играют на тумблерах и кнопках пульта, вызывают ответное свечение зеленых и желтых сигнальных кружков, похожих на птичьи глаза. Такое солнце и такая теплынь в начале марта для здешних мест — редкость.

С вышки хорошо виден весь аэродром: небольшое поле на взлобке, шеренга «Антонов» и «Яков». Раз в сутки сюда приходит рейсовый самолет. Постоит часок, возьмет новых пассажиров и, проревев над заштатным аэродромчиком мощными двигателями, улетает на восток. Изредка выпорхнет в воздух «Ячок», вызванный по санитарному заданию. В остальное время — тишина. Но дайте срок, скоро аэродром зашумит, как потревоженный улей, «Антоны» и «Яки» разлетятся по точкам, станут кружить над полями, рассеивая удобрения. Работы подвалит столько, что пилотам некогда будет молодых женушек навестить.

В ожидании летней страды коротал время на вышке командир эскадрильи Лобов Константин Иванович. Сидел там, что скворец в скворешне, нахохлившись в своей кожаной куртке, иногда включал селектор, отдавал распоряжения, надобности в коих особой не было. Лобов выглядит старше своих сорока пяти лет — может быть, из-за того, как шутили пилоты, что всю жизнь пролетал в легкомоторной авиации. Большая лобастая голова комэска сплошь седая, с глубокими залысинами, лицо в морщинах, но глаза постоянно щурятся в улыбке, и как-то задиристо обозначена ямочка на подбородке. Никто никогда не видел гримасы на этом лице. Лобов и по натуре был добряком, человеком очень общительным и жизнерадостным, вместе с тем в делах летной службы ему хватало твердости.

К домику аэропорта (вернее бы назвать его авиапристанью, да слова такого нет) подкатил «газик». Лобов сразу определил, чья это машина, и заторопился с вышки по крутому трапу вниз, чтобы принять гостя, как полагается, в кабинете.

Только уселся он в кресло за письменным столом — громкий стук в дверь. Вошли двое. Один из них — крупный мужчина с сизыми мешками под глазами — был давно знаком Лобову: председатель колхоза «Красный партизан» Богдюк.

— Константин Иванович, дороженький ты наш! — загремел тот с дорога.— Рад видеть в добром здоровье.

Поднявшись, Лобов протянул руку. Он был на целую голову ниже Богдюка.

— Привез тебе еще одного заказчика.— Богдюк кивнул в сторону своего коллеги.— Тоже хочет заключить договорчик на авиахимические работы, чтобы, значит, такого же урожая достичь, как в моем «Красном партизане».

— Договор можно: и подкормим посевы, и прополем,— заулыбался Лобов.

Богдюк тронул его за локоть, доверительно подмигнув:

— Я, правда, сказал ему: посыпь хоть сахаром свои поля, все равно они не дадут такого урожая, как в моем «Красном партизане».

Рассмеялись, громче всех — Богдюк, при этом сизые мешки у него под глазами набрякли, взгляд отяжелел.

Председатель-новичок поинтересовался, во что обойдутся авиахимические работы. Достав из ящика таблицу, Лобов поискал нужную графу.

— Что там считать. Я вам так, без таблиц скажу,— уверенно заговорил Богдюк.— За обработку гектара, скажем, шесть рублей. Ну так… За тысячу гектаров — шесть тысяч рублей. Так что для колхоза составляют те шесть тысяч, когда у нас миллион дохода? Капля в море! Будем платить с удовольствием, только летай, Константин Иванович, дороженький ты наш!

Так-то оно так, да не у каждого колхоза на счету в банке миллион. Второй председатель тщательно изучил по таблице расценки авиахимических работ, что-то прикинул в уме, глядя на своего шумного товарища невидящими глазами, и только после этого попросил чистый бланк договора. В графе он проставил: 500 га. Для начала хватит.

— Кого пришлешь к нам? — деловито уточнил председатель «Красного партизана».

Лобов пожал плечами. Смеющиеся глаза сузились в щелки:

— У нас все хорошие пилоты. Плохих не держим, товарищ Богдюк.

— А все-таки?

— Загорцев прилетит. Который и в прошлом году ваши поля обрабатывал.

— О, Сергея Сергеевича знаем. Отличный работник, можно сказать, настоящий ас.

Последнее слово председателя Лобову не понравилось. Он пригасил улыбку. Сказал:

— Пилот неплохой.

На письменном столе лежал огромный, величиной с полено, карандаш. Кто-то из приезжих подарил его Лобову как сувенир, и с тех пор существует в кабинете комэска «руководящий карандаш», след которого виден на многих документах. Взяв «руководящий карандаш», Константин Иванович поставил им птичку в списке летного состава — против фамилии пилота Загорцева.

Председатели уехали, а Лобов опять поднялся на вышку.

Зашипел селектор. Послышался голос начальника штаба:

— Товарищ командир…

— Да? — отозвался Лобов, быстро переключив тумблерок вперед и обратно.

— Есть санзадание. С подбором площадки.

— Вас понял.

Начальник штаба назвал деревню, расположенную недалеко от райцентра. Тот райцентр отмечен в летной биографии Лобова красным кружочком — будто засохшая капля крови. Надо доставить туда хирурга с медсестрой. Аэродрома никакого нет, пилот должен самостоятельно подобрать с воздуха мало-мальски пригодную площадку, где бы посадить машину.

«Слетаю сам,— решил Константин Иванович.— Давно я не был в тех краях».

Переключил тумблер:

— Як-двенадцатый готов?

— Готов.

— Хорошо. По санзаданию пойду я.

Захватив планшет с картами, Лобов спустился вниз. Минут пятнадцать пришлось ожидать медиков. Когда они подъехали, Лобов стоял у самолета, заложив руки в карманы кожаной куртки, всем своим видом давая понять, что задержка с вылетом может произойти только по вине самих врачей.

Хирург в аэропорту был своим человеком, не раз вылетал по санзаданию. А сестра — новенькая, молодая девушка с копной рыжих волос. Собралась в путь в пальто, но с непокрытой головой, согласная на простуду ради сохранения своей модной прически.

Четырехместный Як-12 ожидал их с распахнутыми с обеих сторон дверцами. Хирург, конечно, полез на переднее сиденье, которое рядом с пилотом, но Лобов попридержал его. Обратился к медсестре, улыбаясь так, словно увидел родственницу.

— Садитесь вперед, пожалуйста, здесь удобнее,— предложил он и помог девушке подняться в кабину.

Врач умащивался на заднем сиденье, сердито подтыкая снизу полы пальто.

— Это в трамвае мужчины не уступают места женщинам, полагая, что все нынче — равноправные граждане,— шутливо заметил Лобов.— А у нас в авиации порядки пока старые.

Коротко разбежавшись, легкокрылый «Ячок» взмыл в воздух.

Лобов вел машину на высоте двухсот метров. Было хорошо видно каждую тропинку, отдельное дерево, дом. Под крылом самолета хозяйничала весна: на холмах снегу уже нет, лишь в низинах и оврагах лежали бело-серые заплаты, а в лесу сохранившееся зимнее старое покрывало вдоль и поперек исполосовано ручьями.

Полтора часа полета — двести километров.

Спустившись пониже, Лобов быстро отыскал подходящую площадку в сотне шагов от крайних дворов деревни, посадил машину. Выключил мотор.

— Приехали!

Врачи пошли, подхватив свои сумки. Их встречали.

Оставшись у самолета один, Лобов предался воспоминаниям. Вот деревенька — рукой подать, а в нескольких десятках километров — райцентр, старейший, известнейший в республике райцентр. До войны, двадцать пять лет назад, молодой пилот Лобов, только прибывший из училища, летал по этой трассе на По-2. Возил почту. Город, имеющий нынче свой аэропорт, самолеты и командно-диспетчерскую вышку, тогда был лишь промежуточной посадочной площадкой, выражаясь языком пилотов — аэродромом подскока. Сядет, бывало, По-2, в лучшем случае зальют ему в бак пятьдесят литров бензина, в худшем — помашут кепочкой. Тогдашний маршрутный полет Кости Лобова напоминал путешествие блохи: взмыл в воздух, пролетел немного — садись; взлет — посадка, взлет — посадка…

21 июня сорок первого года пилот Лобов повез почту, которая уже никого не интересовала, ибо безнадежно устарела за одни сутки.

Прилетел Костя сюда, сел, побалагурил с девчатами, пока выгружали почту. Он должен был здесь переночевать и ранним утром вылетать в обратный рейс. Навстречу проследует очередной самолет-почтовик. Ранним утром на другой день началась война. Костю не пустили домой, его дом — аэропорт большого города — уже был разворочен фашистскими бомбами.

Костя растерялся, не зная, что делать. Без товарищей по отряду, без командира, без комнатки в пилотском общежитии он почувствовал себя на свете одним-одинешеньким.

Старый пилот, отец большого семейства, задержанный на площадке по тем же причинам, сказал Косте:

— Тебе чего горевать, холостому-неженатому? Где ни сядешь — там твое и гнездо. Хотел бы я, парень, поменяться с тобою местами.

II

Тихоходный, всегда такой степенный Ан-2 вдруг стал показывать характер. Заходил крутым разворотом, как на штурмовку, бреющим полетом проносился над полем. Хвост оранжевой пыли тянулся за самолетом. После очередной «штурмовки» на поле оставалась широкая полоса минеральных удобрений, озимый клин становился похожим на ломоть хлеба, посыпанный солью.

Описав круг в стороне, самолет вновь направился к очерченному тремя дорогами и лесной опушкой клину.

— Четвертый заход и последний,— сказал командир экипажа второму пилоту.

Тот понятливо кивнул головой, положил руку на рычаг распыливающего аппарата.

С грузом удобрений на борту Ан-2 неохотно подчинялся рулям. Теперь, когда осталась четвертая часть веса, взбодрился, будто конь, сбросивший поклажу. Мягким, уверенным движением штурвала и педалей пилот накренил машину, повел ее с резким снижением — почти пикированием, целясь под знак у края поля. Знак — это колхозник с двумя флажками в руках — красным и белым; после очередного гона он переходит на двадцать метров правее, показывая новую полосу. На том краю поля стоит другой сигнальщик.

Должности сигнальщиков, учрежденные на время авиахимических работ, цепко захватили в свои руки мужчины, полагая, что это дело не бабьего ума — ведь с летчиками надо работать. Имея с собой пачку сигарет, краюху хлеба с салом, а то и полбутылки самогону в запасе, сигнальщик управлялся со своими ответственнейшими обязанностями. Правда, последние полоски пришлось ему отмерять дважды, чтобы не сбиться со счета…

Оранжевое облако, вытянутое веретеном, быстро оседало на землю. Пилоты наблюдали его, уходя крутым разворотом от поля. Удобрения ложились хорошо

— На точку,— велел командир экипажа, передавая управление второму пилоту.

Нелегко пилотировать машину в воздухе, но самое трудное дело — посадка. Командир разрешил молодому пилоту потренироваться. Здесь, на колхозной площадке, они сами себе хозяева. Если пилот и «приложит» машину, допустив грубую ошибку, никто со стороны не заметит — колхозницы, работающие на загрузке удобрений, техникой пилотирования наверняка не интересуются.

Все получалось хорошо у молодого пилота, командир уж собрался его похвалить, но перед самой посадкой была допущена непростительная ошибка — высокое выравнивание. Это когда машина садится не по-самолетному — на хорошей скорости, без толчка,— а плюхается по-вороньи.

— Высоко выдрал! — с досадой воскликнул командир экипажа.

Пилот густо покраснел. Вихрастый, в наушниках, он был похож на мальчишку-радиолюбителя.

Зарулили на стоянку, разбитую в поле около березнячка. Там лежали железные бочки с бензином, стремянки, брезентовый чехол — немудреное авиационное хозяйство. Длинными, аккуратными насыпями тянулись бурты минеральных удобрений, прикрытые слоем торфа. Один бурт начат, из-под торфа огненно-оранжевым песком проглядывало удобрение. Большие залежи калийных солей — сильвинита — открыты за триста километров отсюда; построен комбинат, удобрения обходятся недорого, но много их надо, чтобы получить прибавку в урожае, пятьсот килограммов на гектар надо сыпать.

Бабы, работавшие на загрузке удобрений, дружно взялись за дело. Заранее были наполнены удобрением небольшие мешочки — не больше, чем по пуду. Образовав живую цепь, бабы передавали друг другу мешки; две, которые помоложе, забрались на спину самолета и засыпали сильвинит в бункер.

Пока шла загрузка, пилоты курили в сторонке.

Командир экипажа Загорцев — сухощавый блондин лет тридцати пяти, обветренный, слегка сутулый. Второй пилот Леня Ясеневич только-только начал службу в гражданской авиации, окончив училище. Тонкая шея, ссадины на руках, узкие брючки, едва прикрывавшие щиколотки. Глядя на него, колхозницы удивлялись: как такому пацану доверили штурвал крылатой машины?

Загорцев курил, глубоко затягиваясь, о чем-то сосредоточенно думал. Он не привык много рассуждать, а если уж начинал говорить, то говорил дело. Предчувствуя, что назревает разговор о высоком выравнивании и вороньей посадке, второй пилот попытался от командира от скучных мыслей.

— Поля тут маленькие, приходится вертеться одним лоскутом,— сказал он.— Вот на Украине, там да: за один гон весь бункер успеешь высыпать.

— Ты там летал? — спросил Загорцев. Спросил насмешливо, зная, что летная практика у парня началась на прошлой неделе.

— Дружок пишет. Он по распределению на Украину попал.

— А-а-а… — протянул Загорцев.

Что касается его самого, опытного, бывалого пилотяги, то ему нравятся здешние места. Много лет он кружит над полями, ограниченными перелесками, болотами, наступающими стройплощадками, подкармливает небогатую землю минеральными удобрениями, пропалывает посевы ядохимикатами. Он привык, и к нему привыкли, председатели колхозов считают его своим лучшим другом.

Леня тараторил без умолку, нетерпеливо поглядывая в сторону самолета: скорее бы опять в воздух, уж в этот раз он постарается.

Но бывает же: как пойдет, так и пойдет. Командир дал на посадке штурвал, и опять Леня сел с плюхом. Лицо у него вытянулось, когда он вышел из самолета.

Он приготовился покорно выслушать упрек, но командир не стал ничего говорить.

Подошел командир к работающим колхозницам.

— Помочь, девчата? — приветливо спросил он.

Женщины заулыбались.

— Спасибочко, сами управимся,— отозвалась старшая.— Мы привычные.

Ловко играли бабы пузатыми мешочками, будто мячами перебрасывались. На прошлой неделе работала мужская бригада. У мужиков, у тех не так. Прежде чем взяться за лопаты, покурят. Немного поработают — опять достают сигареты... «Мы устали»,— говорят.

К вечеру начинали перемигиваться, переговариваться короткими фразами, соображая поллитровку на троих. Самолет оботрут мокрыми тряпками лишь бы как, подсохнет обшивка — на ней белесые размашистые мазки...

— Готово, товарищ летчик! — весело крикнула бригадирша.

Самолет добродушно заурчал мотором, потащил в воздух примерно полторы тонны удобрения. Озимый клин недалеко. С площадки видно, как скользит, прижимаясь к земле, самолет, как время от времени вспыхивает по его следу оранжевая пыль — будто тучка на закате солнца.

Время еще раннее, а работу надо кончать: больше шести часов в сутки пилотам летать нельзя — санитарная норма.