Читаем Операция «Крепкий поцелуй» онлайн бесплатно
Операция «Крепкий поцелуй»
Он – лучший. Но и у него есть слабые места… Петр Олейников:1. Знает английский, французский, испанский.2. Внимателен к мелочам.3. Водит машины и самолеты всех типов.4. Знает твой характер и мечты. Звучит как блистательный любовник… Но Петр – один из лучших агентов Советской разведки. В августе 1961 года США разрабатывают план нападения на СССР. ЦРУ хочет выяснить, сможет ли Советский Союз нанести ответный удар. КГБ запускает операцию «Крепкий поцелуй» и забрасывает на Запад своего разведчика – обаятельного и бесстрашного Петра Олейникова. Под видом американского журналиста Питера Грина он заводит дружбу с американской богемой, харизматичным Фрэнком Синатрой и обожаемой всеми Мэрилин Монро. Благодаря влиятельным друзьям Петр входит в контакт с представителями высших эшелонов власти – Джоном и Робертом Кеннеди. Нашему советскому Джеймсу Бонду предстоит опаснейшая миссия: внести панику в американскую контрразведку, дезинформировав их о ядерном потенциале СССР…Но даже у идеального суперагента есть слабость, о которой только и жаждут узнать враги…«Это динамичная советская бондиана о разведчике-нелегале Петре Олейникове, ведущем двойную жизнь. Он, русский Джеймс Бонд, предпочитает не просто взболтать, но и перемешать как следует. Действует с иронией, с юморком, иногда полагаясь на авось и неоправданно рискуя, но всегда ставит милосердие выше справедливости. Его чуткое сердце всегда знает, кто друг, кто враг, а кто… Пытается быть и тем, и другим». – Чингиз Абдуллаев, писатель, президент ПЕН-клуба, Первый секретарь Союза писателей Азербайджана
Шпионские детективы© Корявов Д., 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Август 1961 года в Потсдаме выдался грозовым.
Ослепительная вспышка молнии на мгновение выдернула из опускающейся на землю мглы сказочный силуэт старинной готической виллы.
Пробившиеся с оглушающим раскатом грома сквозь витражное окно разноцветные лучи-стрелы скользнули муаром по шелковому балдахину, покрывавшему старинную, резного дерева, кровать и высветили два сплетенных в страстном порыве обнаженных тела.
– Еще… еще… еще! – страстно шептали ее губы, ногти судорожно впивались и царапали в кровь его спину. – Целуй, целуй меня крепче!
Налетевший порыв ветра распахнул окно, еле тлевшие в камине дрова, глотнув свежего, наполненного дыханием грозы воздуха, озорно вспыхнули, и на каменных стенах таинственными призраками заметались тени от скользящих волнами тел…
Глаза ее сверкали, губы целовали нежно и страстно. Ее дыхание становилось все чаще и чаще… Еще… Еще…
– Да-а-а-а!.. – эхом заметался по углам комнаты ее стон.
– Да-а-а-а! Да! Да! – один длинный, два коротких… один длинный, два коротких… гудки локомотивов и речных судов, несущиеся со всех сторон Москвы, сливаются в единый, режущий до боли уши какофонический гул. По улицам бегут люди, крича и толкая друг друга, падая и поднимаясь, наступая на распростертые тела, – они пытаются протиснуться в узкие двери станций метрополитена. Но многие не бегут – осознавшие бессмысленность или просто любопытные и не подозревающие, что означают тревожные гудки паровозов, – они стоят, задрав головы, и завороженно смотрят вверх, в голубое прозрачное небо, где еще высоко, но быстро приближаясь к земле, оставляя за собой пушистый инверсионный след, виднеется маленькая черная точка. А левее – еще одна. И еще. И справа – три… Кажется, десятки белоснежно-кудрявых стрел проткнули небесный свод.
Где-то далеко, в районе Химок, первая стрела вонзается в землю – ослепительная вспышка, и через мгновение уже растет на месте падения огромный термоядерный гриб. Через секунду взрывается вторая ракета – уже ближе, за Белорусским вокзалом, потом на юге – в Капотне…
Из окна кремлевского кабинета видно, как стрела-молния бьет прямо в высотку на Котельнической – секунда тишины, словно ничего и не случилось, потом разом, будто по команде, во всех окнах высотки зажигается ослепительный свет и рвется, словно бумага, гранит стен – на месте здания-исполина вспыхивает еще одно солнце! Вода в Москве-реке вскипает, все вокруг – дома, мосты, машины, деревья – стальное, бетонное, деревянное – все мгновенно воспламеняется и тут же пожирается гигантским огненным шаром, раздувающимся во все стороны с невероятной скоростью. Раскаленный вихрь неумолимо приближается к окну…
Хрущев отшатнулся и задернул занавеску. За окном было тихо и спокойно: поблескивала в лучах заходящего солнца золотая звезда на шпиле Котельнической высотки, по набережной сновали автомобили и плыли по Москве-реке речные трамвайчики, заполненные веселой публикой.
– А ежели… ну… неправда это? – нервно мотнул головой Хрущев, все еще находясь под впечатлением привидевшейся ему апокалиптической картины, и с надеждой заглянул в глаза генерала Седова – начальника Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил СССР. – Ежели у американцев не в двадцать раз атомных бомб больше, а, Ваня?
– Сведения достоверные, получены от Арамиса.
– Арамиса? – переспросил Хрущев.
– Псевдоним завербованного нами высокопоставленного сотрудника в штаб-квартире НАТО в Париже. План нападения подготовлен Стратегическим авиационным командованием США: 179 целей в Москве, 145 – в Ленинграде, сотни по всей стране. И кое-кто в администрации Кеннеди убеждает его, что сейчас самое время нанести удар.
Хрущев вздрогнул:
– Почему сейчас?
– После полета Гагарина они понимают, что теперь у нас есть ракета, способная доставить атомный заряд в Америку. Единственное, что их останавливает, – это то, что они не знают, сколько у нас таких ракет и сколько у нас ядерных зарядов.
– Вот так и не знают? – недоверчиво ухмыльнулся Хрущев.
– Как сообщил Арамис, на это сейчас направлены все усилия ЦРУ – хотят понять, сможем ли мы нанести ответный удар, как говорится, «неприемлемого ущерба». Если б знали, то, думаю, уже б ударили.
Хрущев поежился и непроизвольно вновь выглянул в окно – высотка была на месте.
– И что ты предлагаешь? – нахмурился он.
– Ну… – замялся Седов, – ну, надо строить быстрее ракеты и, пока мы не нарастили наш ядерный потенциал, не допустить утечки о нашем отставании.
– Быстрее… нарастить… не допустить… – профыркал, передразнивая Седова, Хрущев. – Пока наращивать будешь – они нас в муку распотрошат! Какая-нибудь гнида точно найдется – выдаст им все наши секреты.
– Мы предпримем меры, повысим секретность, ограничим круг лиц… – залепетал Седов.
– Меры?! – побагровел Хрущев и тыкнул пальцем в увешанный орденами генеральский мундир. – Иконостас повесил, а башка – как ведро с болтами, одна дурь звенит! Ты хоть что-нибудь дельное можешь предложить?
Седов побледнел.
– Никита Сергеевич, разрешите мне? – подал голос сидевший в углу кабинета председатель Комитета государственной безопасности Александр Шалепин. – Есть у меня одна идея. Мы сейчас одну операцию по внедрению готовим, «Крепкий поцелуй» называется. В ближайшее время два наших агента, проходящие адаптационную подготовку в Потсдаме, будут направлены на территорию предполагаемого противника – в Западный Берлин…
– Ка-а-а-к? – удивленно взметнулись брови Хрущева.
– Как направлены? – не понял его Шалепин. – Так между Восточным и Западным Берлином границы ж нет, контроль на переходах формальный.
– Как… как операция называется?
Шалепин слегка стушевался и повторил:
– «Крепкий поцелуй»…
Олейников ласково провел рукой по растрепанным волосам Алены, нежно поцеловал ее вишневые губы и еле слышно выдохнул:
– Боже, как ты прекрасна.
Она крепко, вложив в объятия всю свою любовь, всю страсть, всю нежность и весь страх, прижалась к нему, дрожа всем телом.
– Ты мой… единственный, единственный и настоящий… – прошептала Алена. – Петя, Петенька. Я тебя очень…
Олейников прижал палец к ее губам, не дав ей договорить.
В изнеможении они упали на подушки, ныряя в бездну тишины, истомы, неги…
– Бесаме, бесаме мучо… – напел Шалепин. – Очень популярная сейчас песенка! Девчонка одна написала, из Испании – весь мир поет[1].
– Бесы мучат? – хмыкнул Хрущев, опускаясь в кресло во главе стола.
– Бесаме мучо. Это пароль.
– Что еще за пароль?
– Контактный пароль ЦРУ – назвавшему его оказывается всяческое содействие со стороны любых американских официальных лиц, – пояснил Шалепин. – Был заготовлен для отхода их агента Томаса, пытавшегося осуществить диверсию у нас на ракетном заводе в Волжанске, чтобы помешать нам первыми запустить человека в космос. Томас был ликвидирован Дедалом…
– Кто такой?
– Еще один агент ЦРУ. Он и воспользуется этим паролем.
– То есть один американский агент ликвидировал другого американского агента? – удивился Хрущев.
– Дедал, его настоящее имя – Петр Олейников, на самом деле работает на нас. Американцы подозревали его в двойной игре, но ему вроде удалось убедить их, что двойную игру вел Томас, а он сам верой и правдой служит ЦРУ. Поэтому мы решили направить Дедала за рубеж для проведения специальной операции…
– Хрен вас поймешь, кто у вас на кого работает! – поморщился Хрущев. – А поцелуй-то тут при чем?
– «Бесаме мучо» переводится «Целуй меня крепче». Вот Дедал и предложил назвать операцию «Крепкий поцелуй».
– Балаган какой-то… – попытался встрять Седов.
– А мне нравится! – неожиданно поддержал председателя КГБ Хрущев. – А что? Зацелуем американцев в десны, чтоб не продохнуть им было! Так и в чем идея операции-то?
– Схитрим.
– Схитрим? – оживился Хрущев, на которого слово «хитрость» всегда производило магическое впечатление. Хрущев обожал авантюры и интриги, сам себя считал невероятно хитрым и всегда с радостью отзывался на предложение «схитрить» – об этом знали многие, включая Шалепина.
– Никита Сергеевич, – продолжил председатель КГБ, добавив в интонацию таинственности, – вы сказку про мальчика, который все «Волки! Волки!» кричал, помните?
– Это когда волки опосля и впрямь набежали, никто на помощь не пришел? – загорелись глаза Хрущева в предвкушении «хитрости».
– Вот именно! Столько раз соврал, что, когда сказал правду, никто ему и не поверил. И нам надо сделать так, что, когда будет утечка и ЦРУ узнает, сколько у нас на самом деле ракет и бомб…
Хрущев напрягся. Шалепин, чуть смягчив интонацию, продолжил:
– Ну… если вдруг. Если будет утечка реальной информации, надо сделать так, чтоб американцы в нее не поверили. Закружить заранее им голову враньем, чтоб они во всем только это вранье и видели – принимали б любую поступающую им информацию за дезу.
Хрущев хлопнул себя по коленям, вскочил и довольно потер ладошки:
– Когда?
– Дедал готов, – доложил Шалепин, – а вот его напарница… Думаю, еще пара недель – максимум месяц, и начнем.
– Поздно, – наморщился Хрущев. – Сам же говоришь: в любой момент информация потечь может. Да и обстановка по всему миру вон как накаляется: и в Азии, и вокруг Кубы, и в Германии особенно! Я Кеннеди[2] сказал: уводите свои войска из Берлина. Не хочет, упирается. А границы там нет, народ туда-сюда шляется, бациллы капитализма заносит!
Неожиданно Хрущева понесло, видно было, что он сам себе «на больную мозоль наступил»:
– Что за хрень: живет такой немец в нашем секторе Берлина, а работать и развлекаться ездит к американцам! Или к французишкам с англичанами! Всеми благами социализма у нас пользуется: квартплата, цены на продукты, детские сады, а на работу – там, видите ли, платят больше – в Западный Берлин таскается! Киноленты из Голливуда этого там смотрит, газетки их буржуазные почитывает. А самое главное, тысячи… десятки… сотни тысяч восточных немцев уже к ним перебежало! Врачи, инженеры, ученые, как мухи на говно, поддались на их пропаганду и полетели… Ну ничего, мы им с товарищем Ульбрихтом такой подарочек подготовили – ахнут! Завтра же утром и ахнут!
– Завтра? – напрягся Шалепин. – Какой подарочек?
– А вот утром и узнаете! – потирая руки, хихикнул Хрущев, довольный очередной своей «хитростью». – Поэтому с вашим «поцелуем» откладывать нельзя. Сегодня ж ночью начинайте!
Шалепин хотел было возразить, что, мол, подготовка еще не закончилась, но Хрущев, разгоряченный своей пламенной речью, уже ничего не хотел слушать:
– Давайте, действуйте – зацелуем их в десны!
Шалепин вздохнул и вышел из кабинета. За ним, козырнув Хрущеву и неловко щелкнув каблуками, последовал и Седов.
Никита вернулся к своему креслу, сел и решительно нажал кнопку селектора:
– Соедините меня с Ульбрихтом!
– Одну минутку, Никита Сергеевич, – булькнул голос секретаря в селекторе.
Хрущев нервно почмокал губами, почесал за ухом, глянул на висевшую на стене политическую карту мира и, ловко скрутив своими коротенькими и толстенькими пальцами фигу, злорадно тыкнул ей в сторону Америки.
– Никита Сергеевич, – пропищал селектор, – Председатель Государственного совета Германской Демократической Республики товарищ Ульбрихт на линии…
Олейников дремал. Приподнявшись на локте, Алена слушала его тихое и ровное дыхание и с нежностью всматривалась в его спокойное лицо. На ее ресницах блеснула слезинка, жемчужинкой скатилась по щеке и, сорвавшись с подбородка, упала прямо на губы Олейникову. Петр открыл глаза.
– Ты почему не спишь? – удивился он.
Она не ответила. Упала на спину и стала рассматривать кружевные тени, устало отбрасываемые складками балдахина на потолок. Губы ее слегка подрагивали, глаза увлажнились, дыхание стало прерывистым, спотыкающимся.
– Аленка, что с тобой? – нежно погладил Петр ее по щеке.
Она вздрогнула, словно обожглась о его руку, и отодвинулась.
– Я дрянь… – прошептала она.
– Что ты говоришь, Аленушка? – удивился Петр.
Алена встала, запахнулась простыней, вытащила из пачки, брошенной на прикроватном столике, сигарету, слегка пошатываясь подошла к камину и, прикурив от дымящейся головешки, плюхнулась в кресло у огня.
– Я просто тварь, – пустив дым в потолок, жестко заявила она и, смотря прямо в глаза Олейникову, продолжила: – Ты ведь не знаешь меня, Петр, не знаешь. Я тварь и мразь. Я ведь предала тебя тогда…[3]
Олейников встал, подошел к ней и сел рядом.
– Выпить хочешь? – спросил он. – У нас еще осталось шампанское. Или уже коньячку?
Она мотнула головой. Покрутила в руках сигарету, поднесла к губам… и, не затянувшись, швырнула ее в камин.
– Это было в прошлой жизни, Алена… – попытался взять ее за руку Олейников.
– Я много кого предала… – словно не слыша его, продолжала шептать Алена. – И себя тоже… Я всю жизнь жила не своей жизнью. И теперь живу. Я вру… Вру, вру, вру… Все время вру! Ради чего?
– Ради чего? – по-доброму улыбнувшись, переспросил Олейников. – Жизнь штука непростая. У каждого есть свой скелет в шкафу.
– И у тебя?
– И у меня…
– Я не верю, – твердо заявила она. – Ты просто меня успокаиваешь.
Алена закрыла лицо руками, плечики ее стали вздрагивать, простыня соскользнула вниз, обнажив янтарную грудь. Петр поправил простыню и, притянув Алену к себе, нежно погладил по волосам.
– Тебе плохо?
– Мне очень плохо… – всхлипнула она. – А я ведь просто хочу быть счастливой. Просто счастливой. Просто хочу того, что хотят все. И не могу понять: почему, почему все вокруг хотят заставить меня делать то, что я не хочу?
– Ну… каждый ведь хочет своего, Аленка. Желания людей так редко совпадают. И не надо думать, что люди должны оправдывать твои ожидания.
– А как же любовь? Ведь если любишь, исполняешь желания того, кого любишь. Ты делаешь, что ему нравится, он – что тебе.
– Нет, Аленочка, настоящая любовь – она не за что-то. Ты просто любишь и не ждешь ничего в ответ. И радуешься, что любишь. Иначе это не любовь, а… кооперация какая-то получается! – улыбнулся Олейников. – Ну и любовь-то, она тоже разная бывает. Мужчины и женщины, например… Любовь к Родине, любовь по крови…
– По крови?
– К родителям, к детям…
Алена задумалась.
– Скажи, а у нас с тобой что? – спросила она. – Кооперация?
– Ну…
– Не надо, не говори! – она закрыла ему рот ладошкой. – Только ты… ты не исчезай из моей жизни – никуда… никогда! Я не могу быть одна. Не могу! Мне так одиноко… Пожалуйста, не исчезай…
– Главное, чтобы ты сама никуда не исчезла, – улыбнулся Петр. – Как тогда, в Риге.
Алена махнула рукой и рассмеялась:
– Главное, чтоб сейчас не зазвонил телефон, как тогда, в Риге, и приятный женский голос…
