Читаем Он не любит меня онлайн бесплатно

«Он не любит меня» — первая книга дилогии, которая завершится книгой «Он любит меня». Это мрачный школьный роман. Да, он заканчивается клиффхэнгером(1).

(1)КЛИФХЭНГЕР — прием, в ходе которого действие прекращается как раз в тот момент, когда зритель напряженно ожидает развязку.

КАЙ

Дорогой Кай,

Мне жаль. Мне нужно уехать, и мы больше не сможем видеться. Это не твоя вина. Это моя. Я уже скучаю по тебе. Надеюсь, ты это поймешь. Ты был самым лучшим другом на свете. Надеюсь, когда-нибудь встретимся.

Ой. Я забыла, Супермен лучше Бэтмена. Pizza Hut отстой. Большая плоская пицца лучше.

С любовью,

Руби

Я перечитывал письмо снова и снова, не разрывая его. Я комкал его пару раз и бросал через всю комнату, но я всегда поднимал его и расправлял линованную школьную бумагу. Это было последнее письмо, которое она мне написала перед тем, как исчезла, последнее сообщение от нее, которое я получил до того, как больше никогда ее не видел. Каждый второй день после того письма я ходил в домик на дереве, который построил из простыни, взятой из бельевого шкафа в коридоре. Я всегда надеялся, что она появится, но все, что она мне оставила, было письмо под камнем, положенным рядом с засохшим цветком с последним лепестком на стебле. Я хранил его в пакете ziplock, спрятанным в одном из моих любимых комиксов о Бэтмене.

Я слышу стук в дверь, когда мой лучший друг Крис толкает ее, открывая ее шире. Его отец высадил его, потому что ему нужно было быть в офисе, и он не мог отвезти его в школу.

— Дай мне минутку.

— Пойдем, чувак. Мой отец сойдет с ума, если я опоздаю в школу. — Говорит он.

Крису нужно, чтобы я подвез его, пока его машина в мастерской. Недавно по дороге в школу он попал в аварию, и она в ремонте.

Я поднимаю глаза, приподнимая бровь.

— Я сейчас выйду.

Он знает, этот мой взгляд «не связывайся со мной, брось это». Я знаю, что у меня вспыльчивый характер, и я ненавижу давать ему фору, но я также ненавижу повторяться. Мой характер начал выходить из себя после того дня, когда она бросила меня в одиннадцать лет. День, когда она оставила меня с письмом, сожалением и увядшим цветком, был достаточным прощанием после всего, что мы разделили. Целый год дружбы превратился в дым, как будто это ничего не значило.

Я жду, пока он уйдет, прежде чем сложить старую тетрадную бумагу в пакет с засушенным цветком, положить их в комикс и засунуть все это под матрас. Я всегда достаю его, когда мне снится один и тот же повторяющийся сон о Руби. Самое смешное, что ей не одиннадцать лет, как в последний раз, когда я видел ее. По иронии судьбы, ей столько же лет, сколько мне, каждый год, в моем сне она растет со мной. Я не вижу ее лица, но вижу ее светлые волосы и слышу, как она произносит мое имя. Она зовет меня во сне, и я ей отвечаю. Но она просто продолжает звать меня по имени, как будто не слышит, а потом я остаюсь слушать ее рыдания. Вот тогда я просыпаюсь в холодном поту, как будто искал ее часами… и я истощен, как морально, так и физически.

Схватив ключи и кошелек с тумбочки, я встаю, хватаю ремешок спортивной сумки и выхожу на улицу, все время вспоминая фразу, которая мучает меня последние семь лет. Это не твоя вина. Это моя. Я уже скучаю по тебе.

Семь лет я хотел снова увидеть ее, найти ее. Рассказать ей, что я чувствовал в детстве, но у меня так и не было возможности. Я хотел сказать ей, как сильно мне нравилось быть с ней. Я хотел сказать ей, как много она для меня значила, и как много для меня значила наша дружба. Как она могла так быстро забыть обо мне, оставив только глупое письмо без какой-либо реальной причины?

В течение всего года нашей дружбы мы встречались три раза в неделю у забора на заднем дворе моего дома, где заканчивался ее город и начинался мой. Я не знал ее родителей, а она не знала моих, но мне было все равно. Нам было все равно. Все, что нас волновало, это моменты, которые мы проводили вместе после школы. Все, что я знал о Руби, было тем, что имело значение. То, что имело наибольшее значение. Не то, где она жила или в какую школу ходила, но я предполагал, что это была государственная школа на другом конце города. Мы говорили обо всем, о чем могут говорить одиннадцатилетние дети. Дом на дереве находился прямо за поместьем моего отца, где задняя часть границы собственности определяла, где живут богатые дети, а где бедные. Я знал, что она не из богатой семьи. Даже в одиннадцать лет, когда я видел, как она перелезает через забор, я мог сказать, что одежда, которую она носила, и обувь на ее ногах были секонд-хендом. Нитки ее рубашки были тонкими и потертыми, а ее туфли были грязными и не такими фирменными, как те, которые я носил каждый день.

Но деньги не всегда покупают счастье. Жизнь с моим отцом после того, как ушла моя мать, была тому подтверждением.

Моя мать бросила меня и моего отца, бросив нас ради другой жизни после моего десятого дня рождения. Поэтому единственным другим человеком, которого я мог назвать другом в то время, была Руби. Она была единственной, кому я мог рассказать свои секреты. В детстве, когда дела шли плохо или люди в твоей семье тебя разочаровывали, дружба, такая как та, что у меня была с Руби, была единственным, что имело значение. Моя лучшая подруга имела значение, и она была всем.

Я никогда не забуду разочарование, которое я испытал в тот день из-за своей матери. Некоторое время шел дождь, и небо было темным и пасмурным. Я все еще мог вспомнить отчетливый запах удобрений, смешивавшийся с влажной травой. Мой отец стоял в проеме входной двери цвета красного дерева, вытирая слезы, которые текли по его лицу, и я понял в тот момент… она никогда не вернется. Я больше никогда ее не увижу. Я никогда не почувствую запах ее прекрасных духов, не попробую ее домашних блюд, которые больше не будут готовиться под этой крышей. Я больше никогда не почувствую, как она ласкает меня.

Она наклонилась, пока наши глаза не оказались на одном уровне. Я никогда не забуду, что она сказала в тот день. С губами, накрашенными как розовая роза, она сказала:

— Это не твоя вина, милый. Это моя. Тебе лучше оставаться с твоим отцом, и постарайся не доставлять ему неприятностей.

Я икнул, вытирая лицо и не понимая причины, по которой она уходит.

— Ты вернешься? Я обещаю быть хорошим, мамочка. Я обещаю, — умолял я.

Она дала мне понять, что я беспокою ее, поскольку она покачала головой и не ответила на мой вопрос. Выпрямившись и выдохнув, она посмотрела на моего отца, стоящего позади меня, с гневным взглядом.

— Заведи его внутрь, Ричард. Ты выставляешь меня в плохом свете.

Я повернулся, чтобы посмотреть на отца, надеясь, что он скажет ей не уходить. Не оставлять меня. Я смотрел на него, но он лишь кивнул, чтобы я вошел.

Когда я повернулся, чтобы в последний раз увидеть свою мать, она уже была в машине, которая стояла на холостом ходу на подъездной дорожке. Она уходила от меня. Она ушла от нас обоих. Она бросила нас.

Я последовала за отцом в огромный дом, опустошенный. Он бросил на меня строгий, бесстрастный взгляд, прежде чем захлопнуть за мной дверь, и единственным звуком, который мы оба могли услышать, был характерный стук дверного молотка.

Он протянул руку и положил мне на плечо, глядя мне в глаза, и сказал:

— Никогда не доверяй женщине свое сердце. Она воспользуются этим, а затем бросит тебя, как будто ты ничего не значишь. Всегда помни об этом сынок.

После того, как Руби оставила это письмо, я понял, что то, что сказал мне отец в тот день, было правдой. Я никогда не забуду, как она меня бросила. Руби бросила меня… как и моя мать… они быстро ушли по собственному выбору, потому что я не значил для них достаточно. Их обещания были нарушены — только чтобы быть вознагражденными моей ослепляющей ненавистью. Это просто напоминание о том, как мало я для них значил. Напоминание о том, что происходит, когда ты становишься слишком доверчив.

— Ты собираешься опустить верх? — Спрашивает Крис, садясь на пассажирское сиденье моего матово-черного кабриолета BMW M8.

Я кладу свою спортивную сумку на заднее кожаное сиденье и одновременно забираюсь на водительское сиденье. Глядя на него, я закрываю дверь и нажимаю кнопку зажигания, когда двигатель моей мощной машины набирает обороты.

— Разве ты не говорил, что не должен опоздать, иначе твой отец сойдет с ума? Опустить верх занимает пару минут, чувак, — издеваюсь я.

— Просто веди машину, придурок, — кричит он, и мы оба смеемся.

РУБИ

Я сижу в офисе со своим социальным работником, школьным чиновником, судебным приставом и мужчиной, о существовании которого я не знала. Моим донором спермы… также известным как мой отец.

Запах старого дерева и ковра делает комнату еще более душной, чем она есть на самом деле. Я выглядываю из-под грязных персиковых жалюзи и замечаю, как через окно проникает солнечный свет, лучи которого освещают белую чашку с водопроводной водой, которую мне предложили, когда привезли сюда после слушания дела в суде. Здесь так светло, что я вижу частицы пыли, парящие в воздухе. Видно, что здесь никто не убирается. Это похоже на все места, где я была с тех пор, как они забрали меня у матери и отчима, когда мне было одиннадцать лет. Я думала, что то, что сделали со мной мои родители, было плохим, но то, что меня заставили оставить лучшего друга, было худшим из всего. С остальным я могла бы смириться… но это было самым трудным, что я когда-либо переносила.

Женщина-посредник в суде перебирает бумаги в папке с моим именем, написанным большими черными буквами. Рубиана Мюррей. Большинство моих близких друзей называют меня Руби, но сейчас я могу назвать друзьями лишь нескольких человек, и все они из исправительного учреждения для несовершеннолетних или где-то затеряны в системе приемных семей. Некоторые социальные работники, ну, те, что поприятнее, называют меня Руби Рэй. Когда я была моложе, я хотела, чтобы меня называли как-то по-другому, может быть, чтобы забыть о своем прошлом. Поэтому я сократила свое имя до Руби Мюррей.

— Мистер Мюррей, вы знаете историю Рубианы? — Спрашивает судебный пристав.

Нет, конечно, нет. Он ничего не знает обо мне или моей истории, потому что это первый раз, когда он видит меня за… я даже не помню, сколько времени. Глядя на него сейчас, я понимаю, что у него такие же белокурые волосы, как у меня, но если у него светлый цвет лица, то у меня он загорелый, как у моей колумбийской матери, наркоманки.

— Нет. — Его кофейные глаза смотрят в мою сторону, но я смотрю прямо перед собой, игнорируя его, но все равно слушаю. Я научилась не быть на виду, но всегда слушать.

Он смотрит на стопку бумаг, в которой содержатся многочисленные случаи моего насилия, фотографии, показывающие, как сильно моя мать и отчим пренебрегали мной, мои аресты, приемные семьи, в которых я была и из которых выходила, и, что самое важное, моя психологическая оценка. Там даже указаны мои блестящие оценки в старшей школе, хотя они не будут заострять на этом внимание. Я не гений, но я могу получать хорошие оценки, если остаюсь в одной школе достаточно долго.

— Ну, помимо того, что у Рубианы есть непогашенная судимость, так как она несовершеннолетняя и через восемь недель ей исполнится восемнадцать, она должна оставаться под вашим надзором, пока не окончит среднюю школу, как часть приговора, вынесенного на последнем слушании. Судья постановил, что, если она не выполнит условия приговора, ее будут судить как взрослую, и ей придется отбывать наказание в женском исправительном учреждении на уровне округа.

— Вы понимаете, что здесь поставлено на карту, Рубиана? — Социальный работник из департамента детских служб Джорджии обращается ко мне строгим тоном.

Я вижу, как судебный пристав качает головой, чтобы социальный работник прекратил допрос. Коричневый пиджак социального работника помялся, а пятно от кофе, которое она пролила на свою кремовую блузку, кричит на меня. Но я все равно молчу, как обычно.

Они знают, что я не буду говорить. Я не сломаюсь. Больше нет. Пристав был там все время, пока я проходила терапию, а также на слушании. Я была резка и говорила только тогда, когда у меня не было выбора.

Все в этой комнате, очевидно, за исключением моего отца, кто имел дело со мной и моим делом, знают, что я просто буду сидеть здесь и позволять им принимать решения за меня, потому что технически я все еще несовершеннолетняя и нахожусь под опекой государства. То есть, если только донор спермы, сидящий справа от меня, не решит забрать меня и, наконец, взять на себя ответственность, потому что они нашли его и заставили.

В последний раз, когда я подверглась насилию, сделанные ими фотографии задели слабое место судьи. Поэтому они искали моего отца, и единственным родственником, которого они смогли найти, кроме моей матери и дяди, был он. Мне сказали, что он получил письмо от должностных лиц штата Джорджия, и, полагаю, у него наконец-то проснулась совесть. Зачем? Понятия не имею. Так что сюжет постоянно закручивается.

Какой чертов герой?

В этот момент мне было все равно. Один дом так же хорош, как приемная семья или даже колония для несовершеннолетних. Это место, где я могу есть, спать, заканчивать школу и ждать, пока я не смогу законно быть сама по себе и не отбывать срок за преступления, которые я совершила. В основном за воровство. Это было легко, и никто никогда не пострадал.