Читаем Огнь онлайн бесплатно

Когда Лоза, Лозка, родное дитё, заплетая лукошко из вымоченных, влажных прутков, повела кистью, и на мизинце у неё полыхнул огонёк, Тая едва не вскрикнула. Огнь! Огневицу дочке намаяло!

На языке сразу стало кисло, а в груди тяжело, тошно. Ладно бы что другое прилипло. Да хоть Птичий Бог в ухо клюнул! Думала, Хлябь мужнина сущим наказанием является, так вот тебе, дура, подарочек. Огнь!

– Лозочка! – позвала Тая.

Булькнул, погружаясь в воду, только что намытый горшок.

– Да, мамочка!

Лозка подскочила к лавке, к корыту на табурете, полному грязной посуды. Востроносенькая. Коса растрепалась. На мизинце её так и закручивались рыжие лепестки.

– Сядь.

Тая подсадила дочку. Подвижная Лозка заболтала ногами. Тая постаралась, чтобы голос её звучал ровно, доброжелательно.

– Доченька, откуда у тебя это?

Она взяла Лозку за руку и отстранила мизинец с пылающим ноготком от остальных пальцев.

– Огонёк?

– Да, огонёк.

– Красиво, да? – заглянула в глаза Лозка.

– Красиво, но и опасно, – мягко сказала Тая. – Помнишь, мы говорили с тобой про нехорошие вещи?

– Он совсем не жжётся! – запротестовала Лозка.

– Это пока.

– Мамочка, ты потрогай!

– Ты знаешь, что такой огонёк делает с человеком?

– Он же смешной!

Тая добавила в голос строгости.

– Ты никак в печь смотрела?

Дочь вытаращила серые глазёнки.

– Нет, мамочка! Я помню, что нельзя.

Она замотала головой, коса обмахнула плечико.

– Такой огонёк, – сказала Тая, – если его вовремя не укротить, пробирается к человеку в грудь, к сердцу, – она коснулась расшитого ворота Лозкиной рубашки, – и жжёт его до кости. Но перед этим берёт над ним власть, и тогда случаются большие пожары на земле, в таких сельцах, как наше, и в лесах. От них нет спасения.

Лозка посмотрела на пляшущий огонёк.

– Он такой маленький. Как он переберётся в сердце?

– По руке, – сказала Тая. – Огневица пустит крохотный росточек, и он сначала прорастёт в кисть, потом поднимется к твоему локотку, попадёт в плечо, а уже оттуда пустит корешок в сердце. Ты этого хочешь? Хочешь однажды поджечь папу, меня, бабушку?

– Нет, – прошептала Лозка.

– Тогда погаси его.

Тая приподняла дочку, чтобы она перебралась на её колено поближе к корыту.

– Окунуть? – спросила Лозка, глядя на горла кувшинов и горшков, торчащих над мутной водой с островками пены.

– Всю руку.

Лозка сморщила нос.

– Вода грязная.

– Ничего, – сказала Тая, – мы потом каждый пальчик вытрем. Опускай.

Дочка выдохнула, словно собиралась нырнуть с головой, и утопила в корыте мизинец.

– Погас огонёк? – спросила Тая, стараясь рассмотреть, как Лозка полощет руку.

– Сейчас.

Лозка вынула пальчик. Притухший огонёк, оказавшись на воздухе, тут же заплясал вновь.

– Видишь?

Тая постаралась, чтобы голос не дрогнул, а сама уже думала, к кому бежать. К Жолчу, что с Водяником дружен, или к Мокону-Морознику? Или к Берину, что с городом связь держит? Может, городские и помогут.

– Мамочка!

Лозка зажала нос ладошкой.

– Что?

– Ты пахнешь!

– Это потому, что беспокоюсь. Держи пальцы в воде.

Тая спустила дочку на пол, проследила, чтобы та не вынимала руку, и шагнула к окну. Створка скрипнула, впуская свежий весенний воздух.

– Так лучше?

Лозка закивала.

– А долго держать?

– Не знаю. До возвращения отца.

Ветерок качнул занавески, шевельнул связки сухой травы, чужицы и шустика, горлянки и пыцы. Тая налила воды в деревянную миску поглубже.

– Вот, – сказала, – переложи руку сюда.

– Холодно.

– Ничего.

– Я уже ни одного пальца не чувствую!

– Держи!

– Что случилось?

Кетола пошевелила носом, принюхиваясь. Пахло плохо, пахло горечью и мертвечиной.

– Бабуль, это мама пахнет, – отозвалась Лозка.

– А почему?

Кетола вывалила в короб у дверей собранный в подол картофель.

– Вот, – внучка, на мгновение вынув руку из миски с водой, показала пляшущий на мизинце огонёк.

Кетолу качнуло.

– Огневица!

– Она не жжётся, – сказала Лозка.

– А Тая где?

– Здесь я, мама.

Тая вошла в комнату, и запах, несмотря на отрытое окно, стал гуще. В руках у неё белела тонкая полотняная лента.

– И когда? – спросила Кетола.

– Сегодня, – сказала Тая и наклонилась к дочке: – Сегодня огонёк выскочил?

Лозка неуверенно кивнула. Большими чёрными ножницами Тая раскроила ленту, раздвоила её с одного конца, смочила обрез в миске.

– Давай руку. Замерзла?

– Чуть-чуть.

– Не ёрзай.

Тая замотала мизинец дочери, подвязала тугой узел. Кетола вытянула табурет из-под стола, со скрипом уселась на него всем своим тяжёлым телом, сбила с пальцев, с голых предплечий проросшие веточки.

– Смотри-ка, – произнесла она со вздохом, – почитай, полгода в рост не шла, а тут на тебе.

– Это весна, бабушка, – сказала Лозка.

Мизинец у неё, куколкой завёрнутый в серое полотно, отстоял от остальных. Будто отщепенец. Огонька не было.

– Это не весна, – сказала Кетола, – это у меня как у мамы твоей.

– И ты зазеленеешь? – спросила Лозка.

– Я тебе дам – зазеленею.

– Всё, намочи ещё раз, – подтолкнула дочь к миске Тая. – Как станет подсыхать, смачивай снова. Обязательно! Поняла?

– Да.

Лозка окунула мизинец.

– Ну-ка, дай посмотреть, – сказала Тая. – Есть огонёк?

– Нету.

– Тогда бери лукошко и беги наверх.

– А во двор?

– Нет.

– Но, мамочка…

– И миску возьми. Нам с бабушкой поговорить надо.

Лозка надулась.

– Как будто это я виновата!

Она сгребла прутья, лукошко, у которого едва заплела донце, и громко, обиженно затопала из комнаты к лестнице на чердак.

– Что делать будем? – спросила Кетола.

– Подождём Исмара.

– Никто ещё не знает?

– Нет.

– И хорошо.

Кетола оборвала новые, прозрачные ростки с рук. Лозка спустилась, хмурая, взяла миску и показала замотанный мизинец.

– Видите?

– Видим, – кивнула Тая.

Перед Исмаром долго проветривали.

– Я успокоилась, –приговаривалаТая, – я успокоилась. Не пахнет?

– Чуток пахнет. Смотри-ка, лезут и лезут.

Кетола надёргала уже горку ростков и веток. Горка лежала на столе, усыхая и съёживаясь, сея вокруг мелкие чешуйки.

– Может, взять телегу и в город? – спросила Тая.

– Уж там-то обрадуются, – кивнула Кетола, поднимая короткий рукав, чтобы выдернуть угнездившуюся на плече ветку. – Что они знают, городские? Только и умеют, что прятаться за каменными стенами. У них, поди, не то что от огневицы, от безобидной сонницы животы прихватывает.

– Так ведь, мам, вроде лечат.

– Много ты видела вылеченных-то? Помоги-ка, не ухватиться.

Тая подошла к матери. Вместе они вывернули корявый древесный сучок, проклюнувшийся из живого тела. Кетола смахнула ладонью кровь.

– Вот напасть!

Шаги Исмара в сенях заставили одну сгрести ветки в подол, а другую – испуганно порскнуть к корыту с посудой.

– Та-ак… – протянул Исмар, тенью застыв на пороге.

Со звоном бухнулся в угол топор. Исмар прошёл к столу, плечистый, заросший, расстегнул грязный покров, сверкнул зеленью глаз, стукнул пальцем по столешнице, словно проверяя её крепость.

– Ну!

Тая вздрогнула от звука.

– Исмар.

Мужчина огляделся, словно впервые видел комнату. Лицо его под щетиной заходило недовольными буграми.

– Лозка где? На дворе не видел.

– Наверху, – сказала Тая.

– И что ей там делать? Что-то учудила, да? Запах стоит, будто у нас кто-то сдох. У нас ведь никто не сдох?

Исмар посмотрел на жену.

– Хуже, Исмар.

– Чего?

– Огневица!

Тая сказала и тут же накрыла рот ладонью. Мгновение Исмар стоял, а затем одной ногой вдруг провалился по колено под пол. Словно доска под ним размякла и уступила его весу. Плеснуло грязной болотной жижей.

– Исмар!

– Погоди, – не двигаясь, сказал Исмар. – У Лозки?

Тая кивнула.

– Огнь на мизинце, – сказала Кетола.

– Понятно, – сказал Исмар и провалился второй ногой.

Вот же Хлябь проклятущая! Его бросились вытаскивать, но он и сам, опомнившись, отмахиваясь от протянутых рук, тяжело выкарабкался из жижи.

–Прочь!

Хрипло дыша, Исмар лёг на пол около образовавшейся дыры. От штанов натекла лужа. Тая опустилась на колени рядом. Кетола вернулась к табурету, занагибалась, собирая разлетевшиеся ростки.

– Что делать будем? – тускло спросил Исмар, остановившимся взглядом буравя небелёный потолок.

– Я думала в город ехать, – тихо сказала Тая.

– Угробят там Лозку нашу, – возразила Кетола. – Руку отхватят – это уж точно. Не посмотрят, что под огневицей мизинец один.

Исмар шевельнул щекой.

– Узнает кто, дом сожгут.

– В Койбасы ехать надо, – сказала Кетола. – К дичкам. К Юке Многоглазой. Уж если кто и сможет огневицу вывести, то она.

– А если нет?

– Тогда уж что? Тогда в город.

– Лозка! – Исмар сел. – Покажи-ка отцу свой огонёк!

Башмачки дочери (подслушивала?) споро выстучали звонкую дробь по ступенькам. Коса назад, замотанный мизинец вперёд.

– Папочка, смотри!

Телегу и лошадь взяли у Кнутеков. Поля и огороды у них были уже распаханы, поэтому помочь в нужде дорогим соседям Кнутеки согласились с радостью. Тем более, что Исмар явился не с пустыми руками – приволок круглящийся кочанами мешок прошлогодней капусты и говяжий окорок. Отговорился, что хочет проведать родственников. Вроде как дядя Вейкут при смерти. День туда, день там, день обратно. Три дня, в общем. И никаких скачек, никакой спешки, мы с понятием, что Листвянка для этого не приспособлена.

Выехали под вечер. Сразу за околышами, чтобы не вызывать подозрений у тех же Кнутеков, свернули на Старую Тую, а когда родное Изволье скрылось за холмами и жидким лесом на вырубках, где-то за Кривым ручьём встали на «дикую» дорогу. То есть, ведущую прямиком к шатрам удалого народца.

Дички не снимались с места уже третий год, и стоянка даже обзавелась собственным именем. Никто не знал, что такое Койбасы, но все повторяли: за Койбасы, на север от Койбасы, не доезжая до Койбасы. При этом никто не знал, что это значит, а дички лишь посмеивались, но не объясняли.

Всю дорогу Лозка держала палец в наполненном водой кувшине. Ей даже стало казаться, что мизинец давно уже отвалился. Не чувствовалось, есть он, нет его. Пошевелишь – вроде и есть, а задумаешься – не другие ли это пальцы за своего братика отдуваются?

– Не вынимай, – строго сказала Тая, заметив, что Лозка так и порывается вытащить руку из кувшина.

– Я проверить.

– Терпи.

Телегу трясло. Дорога шла через лес, колеса то и дело подскакивали на корнях. Небо горело закатом. Может быть от него Лозка и подхватила огневицу?

Исмар правил. Кетола, подгребя сено, обняла укутанную в платок внучку, зашептала на детское ушко:

– Юка Многоглазая всё исправит. Ты только не бойся её, страха не показывай. Они – дикие, своим напастям укорота не дают.

– А у неё что, много глаз, если она Многоглазая? – спросила Лозка.

– Много, – ответила Кетола. – Одни слепые, другие всё видят, третьи спят.

– Это – как мама пахнет?

– Почти.

Лозка ткнулась в шею Кетолы горячим лбом.

– Бабушка, мне всё равно страшно, – выдохнула она.

– Мне тоже, – сказала Кетола.

Когда лес раздвинулся, на фоне серой, теряющей зыбкие очертания земли и тёмного, с последними рыжинками неба забелели шатры дичков. От шатра к шатру цепочками тянулись огоньки, в стороне чуть слышно звенела лютовань, за полотняными стенками мелькали, плясали, ходили тени – человеческие и другие, мало на них похожие.

– Может, зря? – глядя на тени, спросила Тая.

– Увидим, – хмурясь, сказал Исмар.

Кетола растормошила Лозку. Та зевала и булькала рукой в кувшине. Исмар развернул телегу, выпряг и загнал Листвянку под широкий, пустой навес. От шатров тем временем отделились три, нет, четыре огонька. Сколько не всматривайся, не разберёшь, кто спешит тебе навстречу. Хорошо б дичок-человек.

Тая сползла с телеги, одёрнула юбки, приняла от матери Лозку, потрогала повязку на мизинце у дочери – мокрая. Огоньки приблизились, оказавшись крупными светляками, посаженными на сучковатую палку. Лицу встречающего они придавали мертвецкую синеву, чернили губы, чуть ли не жабры отращивали в провале за изгибом челюсти.

– Откуда? – спросил дичок, обращаясь к Тае.

Был он высокий и старый, серый балахон на нём колыхался, будто под ним происходила непрестанная тихая борьба взбунтовавшихся ног, лишних рук, живота. Заворожённая Тая только рот приоткрыла, забыв об ответе.

– С Изволья, – сказал за неё Исмар. – Беда у нас.

Палка качнулась, осветив его лицо.

– Беда?

– Тая, покажи.

Тая, опомнившись, присела перед дочерью.

– Сейчас, сейчас...

– Я сама, – сказала Лозка, вывернув кисть из дрожащих пальцев матери.

Узел сдал перед детскими зубами, ткань размоталась лентой, длинным, до земли, языком. Мгновение – и на мизинце вспыхнул оранжевый лепесток.

– Вот, огневица, – всхлипнула Тая.

– Огнь, – сказал дичок.

– Он не жжётся, – сказала Лозка. – Потрогайте.

– Хм…

Переложив палку, дичок протянул к огоньку на Лозкином мизинце длинный белый палец. Тае вдруг показалось, что огневица сейчас перепрыгнет с дочки на старика, и это было бы спасение, но ничего не случилось.

– Не жжётся, – сказал дичок и, выпрямившись, пососал палец. – И чего вы хотите?

– Юку увидеть, – сказала Кетола, – она, говорят, может огневицу вывести.

– А надо?

– Нельзя с ней, – твёрдо сказала Тая.

– Нельзя, – подтвердил Исмар.

– Ладно, – дичок развернулся, – ступайте за мной.

Шатёр Юки Многоглазой жался к лесной опушке. Им пришлось пройти через всё Койбасы, ёжась от звуков, шевелений и странных, горбатых теней. Лозка держалась у ноги матери. Пальцы она стиснула в кулачок, но огневица нет-нет и поплёскивала из него светом.

– Постойте пока.

Дичок завернул край шатра и пропал внутри. Тая шумно выдохнула. Исмар, видимо, чтобы куда-то пристроить руки, стал гладить дочку по голове. В шатре послышались негромкие голоса, что-то звякнуло, зашуршало, из глубины к выходу приблизился зеленоватый свет. Полотно отогнулось. Седой дичок со своей палкой шагнул мимо. Мигнули светлячки, качнулся покров.

– Свидимся.

Прореху шатра за ним заполнила низкая, косматая фигура с глиняной плошкой, в которой горело древесное масло.

– Не смотри! – Тая закрыла Лозке глаза.

Фигура издала хриплый смешок.

– Поди поздно. – Она протянула ладонь. – Дай Юке свою руку, девочка.

Отсветы зелёного огня выхватывали то морщинистую щёку, то страшный, слепой и белый глаз, то непонятного цвета клок волос, косо падающий со лба и подвижным шрамом перечёркивающий лицо женщины. Мятый покров поблёскивал бусинами.

– Не бойся.

Лозка шагнула к Юке. Детская ладонь легла поверх сухой, растрескавшейся взрослой. Огонёк затрепетал на мизинце.

– Ага, – наклонилась к нему Юка.

Какое-то время она, поводя плошкой, пристально рассматривала огневицу и причмокивала губами, словно удивляясь. Слепой глаз вдруг уставился на девочку.

– Не болит?

– Нет.

Женщина дохнула на огонёк, словно надеялась, что он потухнет.

– А вы правда многоглазая? – осмелев, спросила Лозка.

– Правда.

– А где они?

– Кто? Глаза?

Лозка кивнула.

– Везде, – сказала Юка Многоглазая и мотнула головой.

Клок волос, как шторка, сдвинулся в сторону, подались назад космы, и в свете горящего древесного масла открылось: вот глаз на виске, вот глаз в уголке губы, вот три глаза на морщинистой шее – один побольше, два других – хитро прищуренные. Да и бусины, как оказалось, вовсе не бусины.

Тоже глаза.

– Я вижу всё, – сказала Юка.

Когда тощий однорукий парень, по окрику выбравшийся из шатра, увёл внутрь Лозку, Юка, припадая на правую ногу, подошла к Тае и Исмару. Несколько секунд многочисленные глаза её изучали людей.

– Всё плохо? – не выдержала Тая.

– Мизинец уже потерян, – сказала Юка.

Охнула Кетола. Словно бы меньше ростом стал Исмар. Тая побледнела, и в воздухе у шатра повеяло мертвечиной.

– Есть два пути, – помолчав, сказала Юка.