Читаем Однажды в мае онлайн бесплатно

В эту ночь, с пятницы на субботу, Пепику Гошеку спалось плохо. Он ворочался с боку на бок, все никак не мог улечься: под одеялом было жарко, а подушка, на которой он всегда так хорошо сразу же засыпал, сегодня казалась жесткой, неудобной, хуже дубового полена.

Беспокойная возня Пепика и его вздохи не раз будили пани Гошекову. Встревоженная, она даже подошла к постели сына и притронулась рукой к его лбу, проверила, нет ли у парнишки жара.

— Да оставь ты его в покое, — добродушно проворчал Гошек. — Это весна сказывается! Может быть, ему сейчас снится, что он гол забил!

Пепик только что зарылся головой в подушку, точно хотел пробуравить ее насквозь, но все же услыхал слова отца. Эх, папка! И как тебе могло прийти в голову такое! До того ли! Может, пока мы нежимся в постелях, на улицах творится такое… Может, все товарищи на ногах, а может, и в бой вступили…

Однако Пепик тщетно прислушивается: ничто не нарушает глубокой ночной тишины, слышится только легкое дыхание матери. И совсем не слышно похрапывания отца, хотя другой раз… Постой… Постой!.. Значит, он тоже не спит! И тоже, как и он, Пепик, слушает, ждет… страдает.

— Папа!.. — тревожным шепотом спрашивает Пепик в темноте.

— Ну, чего блажишь? Спи! — глухо доносится отцовский голос, но не с постели, как ждал Пепик, а от окна.

Так и есть! Должно быть, отец прижался горячим лбом к холодному оконному стеклу. А может быть, вглядывается в темную улицу, ищет ответа на невысказанный, но мучительный вопрос, который терзает и Пепика.

— Папа… а до утра не начнется? — не утерпев, спрашивает шепотом Пепик, словно боясь выдать свою тайну.

— Нет, наверное… — рассеянно отвечает отец. Но тут же спохватывается: — А о чем это ты?

— Ну, о чем… — снова шепчет, как заговорщик, Пепик. — О свободе!..

И вдруг он соображает, что сказал глупость. Свобода не начинается. Свобода приходит! И перед главами Пепика вдруг возникает старинная картина, которая висит у отца в мастерской над станком. Она запылилась, по углам пожелтела, в одном месте на ней пятно от сырости — как-то после дождя протекла крыша в мастерской. Но все это ничего не значит! На картине изображена девушка с трехцветным знаменем в одной руке, на ее голове пламенеет красная шапочка, а в другой руке она держит ружье со штыком. Для Пепика это самая прекрасная картина, какую он видел в жизни.

Город позади девушки окутан дымом пожаров, а рядом с ней смело идут в бой люди с ружьями и саблями. Слева, рядом с девушкой, бежит паренек в берете. Лицо его светится радостью. В обеих руках он держит по пистолету — должно быть, он только что выстрелил из них. Да! Ведь прямо у его ног лежат поверженные враги — «наемники тирании», как называл их покойный дедушка. И всякий раз, когда Пепик стоит у тисков в отцовской мастерской и пилит или режет латунь и железо, он не может налюбоваться на эту чудесную картину. Она называется «Свобода на баррикадах».

Отец вечно спорит из-за нее с матерью.

«Снял бы ты ее от греха подальше, отец!.. Не доведет она до добра!» — умоляла она его, когда в сорок втором году неподалеку отсюда, за мостом в Голешовичках, застрелили этого кровожадного зверя Гейдриха.

«Ни за что на свете! Ее повесил мой отец, и она будет висеть, пока я жив!»

Пришлось матери замолчать. Нет, тут с отцом шутки были плохи. Картина провисела всю войну, висит там и посейчас, и Пепик Гошек снова и снова любуется Свободой и пареньком. А не похож ли он на Пепика? Ну конечно! Удивительное сходство! Если бы у Пепика был брат, ом выглядел бы именно так! Правда, у Пепика нос длиннее, горбинкой или «закорючкой», как шутливо говорит отец, когда Пепик слишком долго разглядывает себя в зеркале, но выражение лица Пепика точь-в-точь как у паренька на картине.

В темноте отец неслышно подходит к постели сына.

— Ты в своем уме, Пепик? — тихо спрашивает он. — Почему ты болтаешь что-то о свободе?

— Потому что… потому что… — сбивчиво бормочет Пепик, — завтра все обязательно начнется! Завтра мы выгоним из Праги всех гитлеровцев!

— Шальной ты у меня малый! — ворчит отец, дотрагиваясь до плеча Пепика. — И где ты подхватил этакую глупость?

— Глупость? Как будто сами вы не знаете! Вся Прага только и говорит об этом! Уже сегодня стреляли… — выкладывает Пепик чуть слышно, чтобы не разбудить мать.

Но ему хочется кричать во весь голос: пусть об этом знают все, все Голешовицы до последней лачуги на берегу Влтавы. А отец-то… будто он ничего не знает! Он просто таится от Пепика. Молокосос он, Пепик, что ли, чтобы не знать, о чем речь идет? Разве он не замечал, что по вечерам у отца в мастерской собирались люди? Старый Каван даже показывал отцу какие-то пожелтевшие чертежи и уверял, что может провести целый отряд под Влтавой от Голешовиц до центра Праги, если фашисты захватят мосты, — ведь Каван знает канализационную сеть как свои пять пальцев. Пепик не дурак, он хорошо во всем разбирается и отлично все понимает!

Но вот отец сел на край кровати и привлек сына к себе за плечи.

— Слушай, парень, — шепчет он над самым ухом Пепика, который скорее догадывается, о чем говорит отец, чем слышит, — если начнется, ты от матери ни на шаг! Понял? Тебе и шестнадцати нет… молод еще! Такие дела тебе не по разуму!

— Знаешь ли, папа… — шепчет Пепик и прижимается к отцовской груди. — Понимаешь… если что…

Но он не договорил.

Где-то совсем близко раздался выстрел. Отец вздрогнул, затем встал, прислушался. Но ночь хранила безмолвие. Нет, еще не началось. И тут отец сделал то, что было для Пепика таким непривычным: он притянул к себе сына еще ближе и, пощекотав усами, поцеловал его где-то за ухом, наверное потому, что в темноте не нашел лоб или щеку.

Если вы в Голешовицах хорошо знаете улицу «На Заторах», то домик Гошеков найти нетрудно. Именно от этой улицы сбегают вниз к реке узенькие, кривые, кое-где круто спускающиеся уступами переулочки. Они, пожалуй, не к лицу столице и больше подходят какому-нибудь захолустному городку. Здесь живут почти так же, как в прошлом столетии: нет ни электрического освещения, ни автомобилей, а иной раз и мостовой, здесь ютятся бедняки, рабочие с бойни, мелкие ремесленники, садовники, рыбаки и прачки.

В одном из кривых переулков, в домике, заросшем диким виноградом, живут Гошеки. Во дворе стоит дощатый сарайчик — это слесарная мастерская. Пепик уже второй год учится у отца слесарному делу, помогает чинить то, что ломают люди: замки висячие и врезные, краны, детские коляски и кофейные мельницы, самокаты и прочее металлическое старье.

Гошек уже не раз подумывал бросить мастерскую. Ему хотелось на завод, где делают большие, сложные и точные машины. Они дразнят его воображение: по такой работе стосковались его умелые руки. Но началась оккупация, и он сказал себе: «Нет, дудки, на Гитлера я спину гнуть не стану!» — и предпочел работать в своей крохотной, мало кому известной мастерской, чинить ржавые замки, за ремонт которых платили не больше трех крон, и кое-как сводить концы с концами.

Изо дня в день он вставал в шесть часов. В половине седьмого уже раздавался визг его напильника. Пепику позволялось поваляться в постели до семи. Иной раз он и в семь-то поднимался с трудом. Но в эту субботу Пепик вскочил как встрепанный.

— Где отец? — спросил он, оглядев комнату.

Пани Гошекова резала в это время на столе черствую булку для кнедликов.

Пепик всегда хвалился своим приятелям, какая у него молодая, красивая и веселая мать. Но сегодня вид у нее был невеселый. На лбу пролегла глубокая вертикальная морщина, которая придавала лицу выражение озабоченности, веселые голубые, как незабудки, глаза смотрели твердо и серьезно.

— Ушел, — тихо ответила она, не глядя на Пепика.

— Как — ушел? В мастерскую?

— Нет. Пошел в город.

Пепик мгновенно очутился в своей обычной рабочей одежде и решительным движением затянул пояс. Пани Гошекова поставила перед ним на стол пеструю чашку дымящегося кофе. Но Пепик даже не прикоснулся к ней. Он сунул ломоть хлеба в карман, нахлобучил синий берет на кудрявую, лохматую голову и кинулся к дверям. Сомнений не было. Великое дело, о котором мечтал Пепик, конечно, уже начиналось на улицах Праги, и Пепик Гошек должен был своими глазами все видеть. Но не успел он коснуться ручки двери, как мать остановила его:

— Никуда ты не пойдешь. Отец запретил!

И Пепик увидел в голубых глазах матери нечто странное, необыкновенное — нежность, а вместе и строгость. И это заставило Пепика невольно опустить глаза.

— Но я же… только в мастерскую! Разобрать самокат, про который говорил папа…

Ух и добрая же она, мама! Поверила и отпустила.

Взволнованный Пепик тут же выскочил во двор и прислушался, не слышно ли каких-нибудь необыкновенных звуков. Тишина. Слышен только отдаленный, такой будничный звон трамвая, да где-то в речном порту два-три раза прогудел паровоз — должно быть, маневрирует с товарными вагонами. Все как обычно. А это значит — самое важное, то, чего Пепик так жадно ждет, еще не началось. Это значит, что война еще не кончена, что Прага еще в руках гитлеровцев…

Пепику Гошеку всего лишь пятнадцать с половиной лет, однако на его глазах совершались и навсегда остались в памяти великие и грозные события, которые вошли в чешскую историю. До сих пор он не может забыть сентябрьскую ночь тридцать восьмого года, ночь мобилизации. Отец тогда отбежал от радиоприемника, поцеловал мать и девятилетнего Пепика и помчался с товарищами к вокзалу. Он хотел с первым же поездом выехать в свой полк. А потом унылым дождливым вечером он вернулся мрачный, рассерженный, швырнул чемоданчик в угол и закричал полным отчаяния голосом: «Продали республику! Сброд господский!» И эти слова навсегда запечатлелись в памяти маленького Пепика.

Не может он забыть и 15 марта, эту отвратительную дождливую среду. По Тройскому мосту в тот день в Прагу въезжали гитлеровские солдаты. Чешские матери стояли на улицах, плакали слезами горечи и обиды и проклинали захватчиков. За шесть лет, прошедших с тех пор, в юной душе Пепика накопились страх, протест и ненависть. Все дрожит в нем от гнева и ярости, когда по улице проходит военный оркестр и раздается визгливая, дребезжащая музыка. У Пепика невольно сжимаются кулаки — стоит ему только увидеть наглых парней из гитлерюгенда.

На поясе они носят ножи и сбивают шляпу со всякого прохожего, если тот не снимет ее перед свастикой. Три года назад, когда Пепик ходил во второй класс городской школы, фашисты расстреляли его самого любимого учителя — Дастиха. Учитель на уроках чешского языка рассказывал школьникам, что придет день — и над Чехией снова засияет солнце и повсюду расцветут розы. Гестаповцы пришли за ним прямо в школу, и он только успел крикнуть своим ученикам: «Прощайте, дети! И не забывайте Неруду!»

А в семь часов вечера в тот же день местное радио сообщило, что расстрелян учитель Богумир Дастих и вся его семья за то, что он укрывал врагов Германии и одобрял убийц Гейдриха. Сколько раз после этого снился учитель Пепику! Он видел его с веселой улыбкой на круглом румяном лице, совсем как в жизни. Пепик во сне вытирал слезы кулаком и кричал: «Но мы… мы отомстим за вас, пан учитель!..»

Пепик Гошек окинул взглядом пустой двор и вспомнил своих товарищей: Тонда Шура учится на жестянщика, Вашек Пласа стал токарем, Ярда Мареш, которому уже восемнадцать лет, работает механиком, а Карел Ванек — пекарем. Подумал он и о Покорном, о Шебеле и Кршисе, — словом, обо всех отличных ребятах из их компании, которые выросли на берегу Влтавы. И он, Пепик, не из последних, хоть и моложе всех. Еще в прошлом году летом на берегу Влтавы они поклялись не отставать от взрослых, когда это начнется.

— А с чем же мы пойдем? — робко спросил тогда Карел Ванек.

— Ясно, с оружием! — запальчиво ответил Ярда Мареш.

Его старший брат погиб в концентрационном лагере.

— С оружием! А где его взять?

— Нам дадут! Или… или мы сами достанем… Понял?

— Да я стрелять не умею!

— Научимся!

И всюду, где только бывали тиры, всегда вертелась ватага голешовицких подростков. Все свои деньги, до последней кроны, они тратили на стрельбу из духового ружья. И недаром. Выбирайте кого угодно — Пепика, Ярду, Тонду, — с первого же выстрела они поразят любую цель: розочку, бузинный шарик, который подпрыгивает над фонтаном, зеркальце, которое вертится и подмигивает.

— Пана, а из солдатской винтовки так же стреляют, как из духового ружья? — расспрашивал Пепик отца.

— А ты думал? Зоркий глаз, твердая рука и точный прицел — вот главное. Но, когда взаправду дело начнется, надо знать прежде всего, во имя чего ты стреляешь!

Пепик растерянно смотрит на темно-зеленую крону старого ореха, который раскинул свои ветви над крышей дома Гошеков, «Что делать? — думает Пепик. — Как же быть?» На Роганской улице вчера уже уничтожали немецкие надписи на вывесках, с трамваев срывали немецкие таблички, кое-где робко мелькали первые чехословацкие флажки. Час близок — ждать осталось недолго. Но кто — а это так важно, так необходимо знать! — подаст знак Праге, что все началось? Как узнать, что час пробил?

Пепик знает лишь одно: сейчас он ни за что на свете не останется дома, иначе его засмеют ребята и он сам будет себя презирать. Нужно попасть во что бы то ни стало хотя бы на Роганскую улицу. Туда из центра ходят двенадцатый, четырнадцатый и семнадцатый номера трамвая, от оживленного перекрестка рукой подать до либенских фабрик, на которых работают друзья Пепика. Да, конечно, где-нибудь там все и начнется!

Однако как же удрать из дому, если заперта железная калитка? Перелезть? У матери на глазах? Нет. Стыдно. Просто невозможно.

Пепик страдает, не зная, как быть. Но в самую тяжелую минуту совершенно неожиданно приходит помощь. С ключом от калитки во двор выходит мать.

— Тебе, видно, работать сегодня неохота? Так поживей в булочную сбегай! Возьми две буханки, пусть запас на всякий случай в доме будет…

Пепик кинулся к матери за сумкой и ключом и от радости чуть не сбил ее с ног.

— Ну-ну, оглашенный! И сейчас же вернись! Не шатайся по улицам!

Милая мамочка, если бы ты знала, куда заведет это поручение твоего Пепика!

На Роганской улице кипела жизнь. И пусть небо хмурилось перед дождем — в воздухе пахло весной. И вдобавок она чувствовалась в людях. Она переполняла сердца, сияла в глазах, как солнце. Народ высыпал на улицу, одетый словно в праздник, все стояли на краю тротуара, чего-то ожидая.

Здесь и там бакалейщики и кондитеры, с трудом удерживая равновесие на стуле перед витриной, спешили смыть спиртом последние немецкие надписи. Большинство сделало это еще вчера, остались лишь самые осторожные. Прохожие посмеивались:

— Поздновато что-то вы храбрости набрались! Или скучать о гитлеровских временах будете?