Читаем Одиссея поневоле (Необыкновенные приключения индейца Диего на островах моря-океана и в королевствах Кастильском и Арагонском) онлайн бесплатно

Цепочка Багамских островов, не очень больших и совсем маленьких, тянется от полуострова Флориды к Кубе и Гаити. Все эти острова по пояс погружены в теплые атлантические воды. Пожалуй, если бы не кораллы, они ушли бы с головой в морские пучины. Однако несметная рать этих неутомимых строителей создала на полузатопленных древних цоколях долговечные белокаменные надстройки.

Одна из таких надстроек венчает остров Гуанахани. Он лежит на восточном крае Багамской гирлянды и с птичьего полета похож на длинный плот, потерпевший крушение в тропических водах. Почти во всю его длину зияет огромная пробоина — провал, вместивший в себя большое озеро. Рядом проступают пробоины поменьше — вмятины, заполненные мелкими озерами.

Гуанахани невелик. Длина его пятнадцать, ширина четыре-пять миль. Вдоль берегов, как зубы дракона, рассеяны остроголовые рифы. Только в двух-трех местах к бухтам, врезанным в белые берега, ведут безопасные проходы.

Вероятно, на таком же острове некогда нашел приют Робинзон. Но в отличие от робинзоновской обители Гуанахани остров обитаемый. И волей судеб ему суждено было стать первой землей Нового Света, открытой Христофором Колумбом. Это открытие было великим событием. Гуанахани — островок у ворот «Индий», тех «Индий», которые издавна вызывали у европейцев корыстные грезы о золоте и пряностях, о драгоценных камнях и сказочных сокровищах царей Востока, — лежал в преддверии исполинской суши, несметно богатой и густонаселенной. Приметы вожделенного золотого руна высматривали за морем-океаном новые Ясоны, эти приметы они настойчиво искали, внезапно открыв на краю света остров Гуанахани. Их реляции об этом острове были обстоятельными инвентарными описями, актами оценки новых земель. Европа открыла Гуанахани, Европа желала знать, какой ценой можно будет этот остров, быть может лежащий во владениях Великого хана, освоить, покорить, прибрать к рукам.

12 октября 1492 года совершилось двойное открытие: Европа открыла Гуанахани, а Гуанахани открыл Европу.

На Гуанахани обитали в ту пору индейцы-таины. Себя они называли лукайцами — Людьми Островов. На три тысячелетия и на три исторические формации они отстали от кастильцев Колумбова времени, но им, как и всем людям, ничто человеческое не было чуждо. Гости с Востока вызывали у них бурю разнородных эмоций — удивление и радость, страх и тревогу. Их извечный уклад был нарушен, грядущее отныне сулило им великие перемены. И кроме того, нежданные пришельцы были для них созданиями непонятными и странными, куда более странными, чем оказались бы для нас посланцы соседней галактики. Ведь лукайцы полагали, что весь подлунный мир населен их бронзовокожими собратьями, они не знали, что за линией солнечного восхода есть страны, где живут бородатые люди, плавающие на огромных белокрылых лодках и вооруженные огнедышащими палками.

Неведом был лукайцам и нрав их непрошеных гостей. В 1492 году ни один островитянин не мог вообразить себе, что спустя тридцать лет Гуанахани станет необитаемой землей, что все исконные обитатели этой земли будут истреблены жестокими и алчными пришельцами с Востока. Густые леса, тихие озера, белые скалы остались безмолвными свидетелями кровавых событий первых десятилетий XVI века.

Много лет спустя на Багамские острова пришли археологи. Они отыскали немало мертвых памятников мертвой культуры — осколки глиняных сосудов, рисунки на стенах пещер, каменные топоры, фигурки богов, обломки всевозможной утвари. Эти находки позволили восстановить картины таинского прошлого. Правда, картины эти оказались бледными, тусклыми, отрывочными, они были подобны разрозненным кадрам старой киноленты.

Трудно постичь живую душу мертвого народа. Для этого требуются не только археологические «кадры». Впрочем, мы располагаем и иными ключами к духовной культуре таинов-лукайцев. Их облик, их быт, их обычаи в свое время описали некоторые испанские путешественники. И кроме того, в знойной венесуэльской сельве сохранились почти не затронутые цивилизацией племена индейцев-араваков, близких родичей лукайцев. В аравакских лесных селениях до сих пор звучат песни доколумбовых времен. В непролазных чащобах живут злые и добрые духи — братья лукайских леших и водяных…

Одним словом, попытка войти в духовный мир гуанаханийцев не столь уж безнадежна. К тому же герой нашей повести Ягуа, которому испанцы дали имя Диего, — лицо совершенно реальное. О нем упоминали младшие современники Колумба Бартоломе Лас Касас и Гонсало Фернандес де Овьедо. Он был личным переводчиком великого мореплавателя, он участвовал в трех его экспедициях, он открывал Европу в ту пору, когда Колумб открывал Америку.

В «Божественной комедии» Вергилий водит Данте по девяти кругам ада. В этой повести роль подобного гида играет гуанаханиец Диего.

Мы посетим вместе с ним Гуанахани в дни, когда жители этого острова, потрясенные, очарованные, подавленные и ошеломленные, впервые встретились с Колумбом и его спутниками. Мы совершим вместе с подневольным Одиссеем-Диего путешествие на Кубу и на Эспаньолу, с ним же пересечем море-океан, высадимся в Лиссабоне, посетим Испанию и двор католических королей — Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. А затем вернем нашего Одиссея-Диего на его родной остров, багамскую Итаку, чья судьба окажется не менее печальной, чем судьба Илиона, уничтоженного данайцами.

Важные путеводные указания нам даст сам Колумб. Отрывки из его писем и дневников[1] вплетены в ткань «Одиссеи поневоле» не как чужеродные вставки, а как нити ее основы.

Наша повесть начинается 5 октября 1492 года, за неделю до открытия Нового Света.

Пятница, 5 октября. Плыли своим путем. Шли 11 миль в час, за день и ночь проделали 57 лиг, потому что ночью ветер немного ослаб. Насчитали людям 45 лиг. Море спокойное и тихое. Адмирал говорит: «Господу надо воздать великую хвалу». Травы нет никакой, много птиц… Летающие рыбы во множестве проносились над кораблем.

Шел шестьдесят четвертый день великого плавания. Оно началось 3 августа 1492 года, когда «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» — три корабля адмирала моря-океана Христофора Колумба — вышли из андалузской гавани Палос.

На трех кораблях шли на запад девяносто человек. Девяносто аргонавтов, ведомых великим генуэзцем к берегам Дальней Азии.

Семь лет Колумб отчаянно боролся за свой проект, убеждая королеву Изабеллу Кастильскую и короля Фердинанда Арагонского, что Индии — сказочно богатые страны азиатского Востока — достижимы, если плыть к ним прямо на запад.

Ценой мук и страданий он выиграл чернильную битву, прорвался через рогатки и барьеры королевских канцелярий, получил право на снаряжение трехкорабельной флотилии и титул адмирала моря-океана.

Ему удалось в ничтожно короткий срок эту флотилию снарядить, родиной ее стал приморский городок Палос. В Палосе находилось много опытных моряков; им суждено было стать соратниками Колумба. Соратниками и соперниками… Палосский морской волк Мартин Алонсо Пинсон, оказавший адмиралу важные услуги в пору снаряжения кораблей и назначенный капитаном «Пинты», был соперником номер один. Он желал пожать плоды грядущих открытий. Земляки Мартина Алонсо Пинсона — а их немало было во флотилии Колумба — не доверяли безвестному командиру-генуэзцу. Им казалось, что он одержим гибельным желанием завести корабли на край света, туда, откуда нет и не может был возврата. Зная это, адмирал скрывал от них истинные дистанции пройденного пути. Поэтому и внесена была в его дневник двойная запись о расстоянии, преодоленном в день 5 октября.

Впрочем, помимо уроженцев Палоса во флотилии было довольно много северян — галисийцев и басков. Они недолюбливали южан и вдобавок столь же недоверчиво, как и андалузцы, относились к командиру флотилии.

А на флагманском корабле «Санта-Мария» следовали в неведомые земли особы, над которыми не имел власти адмирал моря-океана. Королева Изабелла и король Фердинанд приставили к нему своих контролеров и соглядатаев. Контролером был знатный кавалер Родриго де Сеговия, негласными осведомителями королевской четы — постельничий короля Перо Гутьерес и нотариус Родриго де Эсковеда.

«Травы никакой», то есть водорослей в этой части океана не было. Корабли уже миновали Саргассово море с его огромными скоплениями «морских трав».

До Гуанахани оставалась 221 лига — по современному счету около 1200 километров.

Был день полнолуния. Наступало дурное время. Десять дней и еще четыре дня духи тьмы будут терзать луну, откусывая от нее ломтик за ломтиком, пока от бедняжки не останется худенькая долька. И пока не войдет луна в рост, юкку сажать нельзя. Младенцы несмышленые и те это отлично знают. А между тем род старого Гуакана палец о палец не ударил, чтобы взрыхлить свой кануко-отвод в Бухте Четырех Ветров. Дел же у них там было на полдня, не больше. Долго ли, закалив на тихом огне самые обыкновенные палки — у каждого их ведь вдоволь, — продавить в земле ямки и сунуть в них черенки этой самой юкки.

И вот касику Гуабине, великому вождю острова Гуанахани, приходится созывать всех нитайно-старейшин, чтобы на высоком совете разбранить сыновей и внуков старого Гуакана.

Гуабина вынес из дому скамейку-духо — священную скамейку с вогнутым сиденьем и толстыми ножками.

На батее — площади собраний — мужи совета ждали выхода вождя. Ничем не покрыты были их тела цвета бронзы, головы у всех расчесаны на прямой пробор. Явились и Гуакановы родичи. Они сидели слева, у края батея, и пугливо оглядывались по сторонам.

Солнце только что ушло в море. Темнело очень быстро, и Гуабина приказал разжечь костер.

Как обычно, вызывал дух огня старший сын старшей сестры Гуабины. Между двумя тесно связанными щепками он вставил толстую спицу из гуасамы, дерева, которое таит в себе жаркую силу. Шшшить… спица, зажатая в тиски, завертелась с быстротой вихря, мгновение — и на клочок сухого моха упали жгучие искры.

Старший сын старшей сестры станет касиком, когда Гуабина уйдет в Страну Вечных Теней, в страну Коаиваи. Таков обычай. А жаль! Вот было бы славно, если бы священное духо перешло к сыну младшего брата Гуабины. Ягуа — так зовут этого юношу. Да, коли не этот обычай, быть бы ему вождем. И вождем достойным… Касик подавил тяжелый вздох и произнес вступительное слово.

Совет начался. Сколько таких советов было на веку у Гуабины! У всех старейшин не хватило бы пальцев, чтобы их сосчитать. Прежде Гуабина охотно выходил на батей. Что и говорить, отрадно, когда твое слово ловят люди, которые тебе годятся в отцы, приятно сознавать, что в твоих руках судьбы племени. Ты сказал, и слово твое гасит страсти, и твоя воля становится законом.

Так повторялось не раз и не два. Шли годы, седела голова, мудрее становился Гуабина. Все проходит… Что было, то и будет делаться, люди рождаются и уходят в страну Коаиваи; сменится два-три поколения, и забудут потомки твое имя…

Ветер раздул пламя костра, и на батее взметнулись черные тени. Старый Гуакан, опираясь на кривой сук, вышел вперед, и огненные языки высветили его лицо, сморщенное, как перезрелый плод. Глаза слезились, седые спутанные волосы падали на лоб.

Гуабина ругал старого Гуакана, а тот покорно кивал нечесаной головой.

— Да, правда, мы замешкались, но наш род вскопал почти все; осталось рядка два, не больше. Завтра поутру мы выйдем на кануко.

Легкий смешок вырвался из беззубого рта…

— Не гневайся, Гуабина, сегодня ночью мы принесем жертвы Мабуйе — духу зла, и, хоть завтра луна пойдет на убыль, он пощадит нашу юкку, даже если мы ее посадим не в срок.

Гуабина украдкой взглянул на великого жреца Гуаяру, тощего мужа, который сидел рядом со старым Гуаканом. «Ясно, — подумал Гуабина, — Гуакан задобрил не только Мабуйю, но и слугу его. А ведь жрец знает, почему не засажен отвод Гуакана, знает, что и завтра его родичи не выйдут в поле. Сор из дому выносить не принято, и старый Гуакан его и не выносит. А ведь для Гуабины не тайна, что в роду Гуакана великий разлад. Старший его внук, поправ все обычаи, захватил лучшую делянку, которую три луны назад сообща расчистил весь Гуаканов род. Рано или поздно сыновья и внуки Гуакана найдут управу на того, кто нарушил обычай. Так стоит ли вмешиваться в эту распрю?»

Гуабина с миром отпустил Гуакана и его родичей. На батее остались только старейшины. И тогда слово взял человек из Бухты Игуаны, лежащей на полдневном берегу острова.

— Мои слова будут горьки, как сок свежей юкки, — сказал он. — Десять дней назад ветры отнесли два наших каноэ далеко на полдень, к маленьким островкам. И наши люди видели, как на одном из островков появились длинноволосые карибы. Там высадилось много воинов, и были у них страшные кривые палки, по концам стянутые бечевой. Этими палками карибы пускают длинные стрелы, от которых нет спасения.

Три дня пути от тех мест до Бухты Игуаны. Духи Большой Соленой Воды до сих пор нас миловали. Но кто знает, не доберутся ли длинноволосые и до нас. А как сможем мы от них защититься? От наших макан толку мало. Что такое макана? Тростинка с наконечником из рыбьей кости, забава для детей, а не оружие воина. Так не настало ли время и нам изготовить хитрые кривые палки и раздать их людям. Иначе одолеют нас длинноволосые. Они разорят наши селения и уведут к себе наших жен.

Карибы… Беспокойные и воинственные племена на дальних полдневных островах. Гуабина много о них слышал, слышал от деда и от отца. Видел он у стариков и рубцы — следы былых битв с длинноволосыми. Что ж, вполне возможно, карибы могут снова нагрянуть на берега острова.

Высокие сейбы, касики здешних лесов, со всех сторон окружают батей. Отсюда не разглядеть окрестностей селения, отсюда не видны морские бухты, озера, чащи, поля, засеянные маисом и хлопчатником, бесчисленные кануко с посадками юкки и бататов. Скрыты от глаз желтые головы хижин; под их кровом и живут лукайцы. А между белыми рифами снуют юркие каноэ, а на берегу сушатся рыбачьи сети.

Остров живет в покое, никто не решает споров оружием. Быть может потому, что оружия ни у кого нет. Ну а если обзаведутся люди карибскими кривыми палками? Не случится ли тогда так, что до прихода длинноволосых кое-кто пустит в ход новое оружие, дурные люди есть и у нас. Да, такое может случиться…

Гуабина оглядел старейшин и спокойно ответил вождю из Бухты Игуаны: