Читаем Общий вагон онлайн бесплатно

Промозглой весной девяносто пятого нужно было мне попасть в столицу нашего Приморья — после службы в армии, как это у многих бывает, решил с связать свою жизнь с милицией, и вот, предстояло мне попасть на военно-врачебную комиссию. Тогда во Владивосток еще ходили поезда. Ехать нужно было всю ночь. И приходил поезд рано утром, часов в шесть, и под этот поезд являлся первый трамвай «четверочка», и стояли на привокзальной площади длинные вереницы желтых такси. Помню в детстве — поездка во Владивосток — это было целое событие. Это сейчас — сел в машину, и ты через три часа уже в городе, никакой романтики. А тогда за пару дней чемоданы собирали, покупали на вокзале железнодорожные билеты — такие небольшие, из плотного серо-коричневого картона. Потом вечером на автобусе с этими чемоданами ехали через весь городок, чтобы забраться в вагон, получить постельные принадлежности, и спать под стук колес. В детстве всегда это воспринималось как нечто значимое и запоминающееся. Наверное, я помню все свои детские поездки во Владивосток — потому что от них веяло теплым ветром книжных странствий, предвкушением путешествия по большому городу, и чем-то еще, что заставляло с вожделением и нетерпением ждать это событие.

Изменились времена. Пока я был в армии, общество стало другим. Рухнули стабильность и уверенность в завтрашнем дне, галопировала инфляция, шло обесценивание денег, занимали умы людей бредовые идеи наступившей демократии и какая-то показушная всеобщая натянутая радость от почившего в бозе «совка». А еще в обществе стерлась грань дозволенного. Общество стало другим. Деградация сознания коснулась все слои этого общества…

Самый дешевый билет на руках, небольшая спортивная сумка, и вечером я сажусь в поезд. Мое место — в общем вагоне, и потому в билете полка не указана.

— Выбирай любую. Какая понравится, — сказал мне проводник.

Втиснувшись сквозь толпу в теплый вагон, я чуть не захлебнулся прекрасным духом — со свежего воздуха улицы я окунулся в настоящий смрад человеческих запахов, три из которых — перегара, курева и грязных тел — довлели над всеми остальными. Подумал, что привыкну, и, в общем, не ошибся. Через полчаса запахи уже не различал — виной тому были куда более серьезные раздражители.

Найти себе место в переполненном вагоне оказалось делом не простым, и по началу — даже невыполнимым. Люди сидели на всех нижних полках, кто-то даже сидел по двое-трое на вторых полках, свисая ногами, и третьи полки тоже все были заняты лежащими на них пассажирами.

Кого здесь только не было: барыги-перекупы, которые налегке ехали в Уссурийск, чтобы потом выехать в Китай — за дешевым ширпотребом; бабульки с тяжеленными сумками с соленьями и вареньями — для продажи этого добра на бездонных рынках Владивостока; удалые парни, с деньгами в карманах ехали за машинами, которые моряки возили из Японии на всем, что только могло держаться на плаву; были, как водится, «лохотронщики» с неизменными наперстками на гладкой, отполированной доске; с другого конца вагона доносились звуки гитары и завывающий блатной голосок. Многие пили, прямо из бутылок, с горла — так как мест для организации полноценного стола в такой толчее просто быть не могло. Голосили так, что в вагоне стоял сплошной гомон, что-либо разобрать в котором было просто невозможно.

Час или больше ехал стоя, переминаясь с ноги на ногу и держась руками за поручень. Стоял в проходе, по которому беспрестанно вперед-назад сновали пассажиры вагона, и каждый норовил толкнуть или наступить на ногу. Вначале я вежливо уклонялся от конфликтов с этой борзотой, но потом каждого хама стал встречать резкими движениями и безумным взглядом. И вот, по прошествии часа, с полки встал паренёк, и направился в сторону тамбура. Я понял, что это судьба, и быстро занял его место.

— Место занято, — сказала мне мадам моего возраста, возле которой я приземлился.

— Теперь занято, — согласился я, что, однако, не вызвало никакого сопротивления с ее стороны.

— Что, типа крутой? — на всякий случай поинтересовалась она.

— А как тебе удобнее будет меня воспринимать? — спросил я.

— Вообще без разницы, — сказала она.

Железные колеса стучали по стыкам железных рельсов. Едем. Гомон. Крики. Смех. Перегар.

— Куда едешь? — спрашивает попутчица.

— Во Влад, — отвечаю.

— Я тоже во Влад, — говорит она. — Ты что там, живешь?

— Не, — мотаю головой. — По делам надо.

— А, деловой. Понятно. А я на заработки. Здесь никакой работы нет, всё достало, — соседку потянуло на некие откровения. — Вот, поеду во Влад на заработки. Там работы много. И деньги там платят.

Какое-то время я сижу молча, решая для себя — нужен мне разговор с этой дамой, или нет. Всё-таки надежда на то, что я в пути высплюсь, уже рухнула, и поэтому, наверное, нужно себя чем-то занять. В этот момент по проходу подходит парень, которого я сменил на этой полке.

— Я здесь сидел, — говорит он мне, но говорит как-то неуверенно, без нажима, совершая при этом стратегическую ошибку.

По тону его голоса я понимаю, кто передо мной стоит. Этот за себя стоять не умеет и не будет даже пытаться.

— С места встал — место потерял, — говорю ему в глаза, стараясь заложить в свой голос железные нотки.

Парень пытается найти поддержку у рядом сидящих:

— Ну, я же здесь сидел, ведь так?

Его проблемы никого не интересуют. Все отворачиваются от него. Все слышали железо в моем голосе. Не добившись своего, он уходит по проходу дальше.

— Как тебя зовут? — спрашивает соседка.

— Меня Лёша зовут, — говорю.

— Марина, — представляется она.

— А где во Владивостоке хочешь работать? — спрашиваю.

— На «фирме», где же еще? — вдруг совершенно не скрывая своих намерений, говорит Марина.

Я старательно делаю вид, что не удивлен, что, мол, само собой разумеющееся занятие для двадцатилетней девушки — работать на «фирме». Киваю:

— Ясно. А что, здесь уже работала?

— Работала, у Ларисы.

— У Тубушевой? — называю фамилию самой известной в родном городе проституточной «мамки».

— Ну, у нее, — кивает Марина. — А ты что, ее знаешь?

— Да так, немного. Пересекались пару раз, — соврал я. — А что, никакой другой работы в городе не нашла?

— А куда? На завод? Что, я дура, что ли?

— Ну, в киоск, хотя бы.

— Да что там интересного? Сидеть в коробке, на мир через окно смотреть. Постоянно недочеты, у меня подруга так на бабки попала. Не хочу.

— А то прямо вот проституткой очень интересно? — съязвил я.

Марина уловила издевательство, но пожала плечами:

— Хоть что-то. Да и с людьми иногда серьезными знакомишься. Если что, могут и помочь.

— И что, много они тебе, эти серьезные, помогли по жизни?

— Ну, так, если надо будет — помогут, — уклончиво отвечает.

— Да ладно, — я улыбнулся. — Кому ты нужна, чтобы тебе помогать. Или, думаешь, влюбится в тебя какой-нибудь богатый папенька, и начнется у тебя малиновая жизнь?

Сказал, и понял, что вышло как-то искусственно, не по-настоящему. Она это тоже поняла. Вспыхнула:

— Ты меня что, жизни учить будешь?

— Тебя учить уже поздно, если ты себе этот путь выбрала.

— Выбрала, и работаю.

— А почему уехала? Что, мало платили?

— Платили? Да кого там. Денег вообще не видела. Кормили, и то — хорошо. Было где жить — по очереди с девочкой одной кровать делили, — вдруг призналась она.

— А почему Лариса вам не платила?

— Да я сама виновата. То один косяк вылезет, то другой — если клиенты жаловались. Вот она меня и штрафовала. Да вообще, всех штрафовала. Там только две или три девочки деньги под новый год получили. И то — немного. Обещала треть от стоимости, но еще же надо за проживание ей платить, за еду, за колготки и макияж — вот она все с нас снимала. Зато «химки» валом было бесплатной. Лариса нам и водку иногда привозила — снимать усталость. Но водкой клиенты сами часто угощали. Неделю назад я на баню в «гортоп» с Ксюшей ездила, там восемь мужиков днюху отмечали, они нас даже вином дорогим угостили, и икрой красной накормили. Правда, потом… в общем, два дня ходить не могла. Так отодрали… а ты это… — она посмотрела на меня: — Если деньги есть, пошли в туалет, я тебе минет сделаю. Мне деньги сейчас очень нужны.

— Обойдусь.

У Марины в глазах мелькает презрение, у меня, наверное, тоже. У нас разные границы дозволенного. Разные представления о морали. Но мы вместе едем в одном вагоне, составляя некую временную социальную группу, объединенную общей целью.

— А давай прямо здесь, — говорит она. — Ты курткой мою голову накроешь, как будто я тебе на колени спать легла… — она смотрит на меня умоляющими глазами. — Мне очень деньги нужны.

— Я не хочу.

— Ну, ты и козел, — теперь она меня точно презирает и ненавидит.

— А ты пройди по вагону, — я жестоко улыбаюсь. — Может, кто и согласится.

Сразу в ее глазах пропадает интерес ко мне. И возвращается уже виденное мною презрение. Осознаю — весь ее разговор строился только под прозвучавшее предложение.

Она хмыкает, но тут же встает, и уходит. Некоторое время я еще вижу, как она идет по проходу, наклоняясь к каждому мужчине, нашептывая что-то на ухо. Я знаю, что она предлагает. Спустя минуту, за ней поднимается немолодой, сухощавый, бородатый мужичонка. Он озирается по сторонам, будто собираясь совершить что-то непотребное и противозаконное, и я ловлю выражение его лица. Ну да, с таким лицом у тебя женщин, наверное, лет двадцать не было. А тут юная леди тебе сделает минет… прямо в туалете общего вагона.

— Двигайся.

В проходе у моего плеча нарисовался парень лет двадцати пяти, руки в наколках, в зубах рондоль, в глазах блатная удаль.

Скажешь «садись» — вызовешь священное негодование недавно отсидевшего уркагана. Двигаюсь, перемещаясь на место ушедшей Марины, он садится рядом.

— Есть что выпить? — сразу новый попутчик берет быка за рога.

— Если бы было, уже бы не было, — отвечаю сложной фразой.

Парень внимательно смотрит мне в глаза, улыбается краем рта:

— А чо, такой борзый, да? Чо так отвечаешь?

— А чо непонятно, а? — вынуждено перехожу на язык, более понятный соседу.

— Да все непонятно. Я тебе вопрос ясно задал, а ты мне загадками отвечаешь. Так недолго и до нехорошего договориться… если есть бухло, то доставай, если нету — то иди, отдыхай.

— Я вижу, ты сидевший, да? — уточняю.

— Ну, правильно видишь, и что?

— А у тебя что, старшаки все поголовно мудаками были на зоне?

— Эй, ты потише за старшаков. Почему мудаки, уважаемые люди у нас сидели, правильные бродяги.

— А что же они тебя не научили вежливым быть с незнакомыми людьми? Или ты по какой-то причине учиться не можешь?

Иду на конфронтацию, понимая, что это может нехорошо закончиться, но, тем не менее, азарт уже обуял мной, и мне очень хочется морально додавить этого попутчика, отсидевшего, и оттого смотрящего на мир сквозь призму блатных устоев.

Парень осекается, пару мгновений снова смотрит мне в глаза, но уже более внимательно:

— А ты кто такой?

— Я? — в голове мелькает обычная формулировка — «я — человек», но решаю рвать ему шаблон и дальше: — Я пассажир этого общего вагона. Доеду до Владивостока и уйду. А кого-то могут и вынести.

— Что, не простой, да?

— Как и все остальные…

— Угрожаешь…

— И не думал еще.

Все остальные попутчики, сидевшие с нами в одной плацкарте, усиленно делали вид, что к разговору не прислушиваются, что это «установление контакта» их совершенно не интересует.

— Слышь, я сейчас перо тебе в печень воткну, встану и уйду, — парень сказал мне это на ухо, но так, чтобы слышали все.

Конечно, ничего приятного в таких разговорах нет, и более того, я совершенно четко понимаю возможные последствия — время такое было, жуткое, безвластное, криминальное. По спине пробежал ручеек холодного пота. А ведь действительно, пырнет ножом, и уйдет. Ума для этого много не надо.

— Я умру, — соглашаюсь я. — Но не сразу. Минут через пять. За это время я успею выдавить тебе глаза, выломать пальцы и вырвать кадык. Твоя смерть будет гораздо ужаснее. У меня боевой опыт есть — пока ты сидел, я свою Родину с оружием в руках защищал, и кое-чему научился. Так что — выбор за тобой. Дерзай.

— Сказочник, — усмехается парень, расслабленно выдыхая, показывая, что и самому ему уже не хочется дальше углублять назревающий конфликт.

— Ну, так что на счет выпить, — улыбаюсь я. — Есть что?

Я переворачиваю ситуацию вверх дном — теперь уже я становлюсь напрягающей стороной. Наступает паритет — и сил, и требований. В воздухе повисла разрядка. Парень оценил мои слова, а я — его неготовность и неумение воплощать в жизнь сказанные угрозы. Он понимает, что проиграл.

— Не, я по вагону ходил, на продажу нет ни у кого, а угостить никто не хочет, — отозвался парень. — А ты военный, что-ли? Не сидел, да?

— А зачем мне сидеть? — удивляюсь я. — Бессмысленная трата времени.

— Да так спросил, — парень пожал плечами. — Больно правильно всё говоришь.

Можно было, конечно, развести его за столь глупый вопрос, но — какой в этом смысл? Поржать с человека, который, вернувшись из мест лишения свободы в мир обычных людей, пытается надувать щеки, демонстрируя свой «авторитет», которого, как мне показалось, у него не было. Парень тешил своё самолюбие, очевидно, сломанное на зоне, и прикрывал сейчас собственное ничтожество общепринятым страхом перед бывшими заключенными. Но на меня это не действовало, и он нервничал. Ему явно неудобно стало со мной общаться.

— За что закрыли? — задаю ему вопрос.

— Гоп-стоп, — ответил парень не раздумывая. — Пьяный был, нарвался на опера.

— Ты что, опера ограбил? — мне уже стало откровенно смешно.

Я представил себе эту картину — как пьяный уркаган темной ночью в какой-то подворотне подходит к спешащему домой пешеходу, и предлагает поделиться ценностями… а терпила оказывается опером уголовного розыска или УБОПа.

Парень встал, как бы оправдываясь:

— Ладно, пойду, может, кто нальёт.

Он уходит, унося с собой позор от неудачной попытки показать себя крутым уркаганом. Смотрю на часы — приближается полночь. Ехать еще шесть часов. С конца вагона начинают разноситься вопли, крики помощи, на которые, впрочем, никто не реагирует — люди не готовы вступаться за кого-то, каждый занят только собой. Это общий вагон. Ничего личного.

Замолкает гитара. Слышен голос певца — за пару часов этот голос, пожалуй, узнать сможет каждый пассажир вагона. Певец орет, что бы ему отдали его сумку. Наверное, украли. Свою спортивную сумку я держу на коленях, обнимая руками. Голову наклонил на плечо, но даже забыться не получается, не то, что бы уснуть — по вагону ходят какие-то ушлые шныри, постоянно осматривая пассажиров, отыскивая тех, кого можно развести, или что можно украсть. Они здесь как дома — наверное, так и есть. Постоянные клиенты ДВЖД, вернее даже так — пассажиры ДВЖД — постоянные клиенты этих шнырей. Куда только линейная милиция смотрит?

И тут же:

— Вызовите милицию! — кто-то кричит с того конца вагона.

Никто не шевелится. Проводник, похоже, просто закрывается в своём обособленном купе на время перегонов от станции до станции, самоустраняясь от этого кошмара, от этого безумия, что творится в его вагоне.

— Лёха, здорово!