Читаем Облака над Суренью онлайн бесплатно

Жаркий воскресный полдень.

В клубе Никольска открыты настежь все окна и двери, но это не спасает от духоты рабочих леспромхоза и сплавконторы, заполнивших все скамьи от входной двери до высокой сцены. Они обмахиваются платками и газетами, но не уходят: идет суд. Судят рабочего-сплавщика Леву Гусева, тридцати лет, ранее судимого, за зверское избиение известного всем Семена Петровича Баталова, работавшего с Гусевым в одной бригаде.

Как и положено, на сцене — стол под красным кумачом, за столом судья — молодая женщина в строгом черном костюме, заседатели и секретарь. Заседатели — двое пожилых мужчин, одетых по такому случаю в выходные пиджаки, — чувствуют себя несколько смущенно от выпавшей на их долю ответственности, вытирают лбы клетчатыми платками.

Слева от сцены у самой рампы примостился прокурор, справа, на свободном от людей пятачке — адвокат, рядом с ним на короткой скамеечке — герой, зачинщик нашумевшего на все село дела Лева Гусев. За спиной Левы стоит усатый милиционер. Гусев сложил руки на коленях, уставился в щелястый пол и, кажется, не слушает секретаря, читающего обвинительное заключение. Гусев толстоморд, широкоплеч, на нем рубашка без пуговиц, короткие, чуть пониже колен, брюки и большие желтые штиблеты.

Потерпевший Баталов сидит на передней скамье прямо против судейского стола. Голова у Баталова перевязана белым бинтом, левая рука лежит на черной перевязи, он тих, приветливо-скромен с соседями по скамье и, кажется, немножко рисуется положением пострадавшего.

— Подсудимый Гусев, встаньте, — говорит судья.

Гусев медленно поднимается, настороженно смотрит на судью.

— Вы признаете себя виновным?

Гусев переступает ногами, как застоявшаяся лошадь, чуть поворачивает голову, смотрит исподлобья, зверовато на Баталова, губы его кривятся в чуть заметной усмешке; наконец, отвечает:

— Не признаю.

За спиной Гусева возникает невнятный гул, ему кажется, будто через шлюз Никольской плотины проходит тяжелое бревно.

— Как же так, подсудимый? — спрашивает судья без тени удивления. — На предварительном следствии вы признались в том, что двадцать седьмого апреля, догнав в лесу Баталова, шедшего в Никольск, избили его до потери им сознания и избитого, окровавленного оставили там на произвол судьбы, а сами вернулись на котлопункт. Было это или нет?

— Было, — отвечает с готовностью Гусев.

— Значит, признаете свою вину?

— Нет, не признаю, — говорит Гусев и отводит от судьи глаза.

В зале слышится смех, веселое оживление. Особенно шумно ведут себя женщины. Кто-то громко шикает, и все умолкают.

— Ну хорошо, — говорит судья. — Тогда расскажите суду, как было дело? Что произошло между вами и потерпевшим Баталовым? Говорите спокойно, не торопясь… Суду необходимо знать правду.

Гусев снова искоса взглядывает на Баталова, видит его скорбную фигуру, перевязанную бинтом голову и злорадно смеется. Но тут же спохватывается, смущенно смотрит на судей, лезет пятерней в волосы, но вместо обычных всегдашних вихров на голове его короткая милицейская стрижка, и это выводит Гусева из себя:

— Чего еще рассказывать? — говорит он ожесточаясь. — Там, — он тычет рукой, указывая на пухлую папку, лежащую перед судьей, — там все написано…

На высоком берегу Каны, на самом солнцепеке, лежат трое. Внизу на перекате клокочет вода, высоко в небе несутся облака, мечется ветер над вершинами деревьев, а тут — на маленькой полянке — тепло, тихо, пахнет согревшейся землей, прошлогодним палым листом.

Семен Баталов лежит на спине, закинув руки за голову, надвинув фуражку на глаза. Из-под лакированного козырька он видит голые ветви краснотала, качающихся на них трясогузок, лесистый косогор на той стороне Каны и одинокого беркута, парящего над косогором.

Баталов следит одним глазом за беркутом. Тот плавно, не тряхнув крыльями, делает круг за кругом, высматривая что-то в лесной чащобе. Он завидует беркуту: «Высоко летает, — думает Баталов. — Царь птиц!» Вот бы ему так — быть таким же вольным, независимым. Расправил бы крылья, взмыл, полетел навстречу солнцу. «Ничего, ничего, — успокаивает себя Баталов. — Все обойдется».

Он не видит, он чувствует рядом с собой Павла Оренбуркина. Тот никак не уляжется — пыхтит, сучит короткими ногами, недовольно бубнит, выбрасывая из-под себя сосновые шишки. Баталов представляет сердитым смешливое, курносое лицо Оренбуркина и снисходительно улыбается.

По другую сторону Баталова, упираясь лбом в землю, громко всхрапывает Лева Гусев. Черная лохматая собачка, приткнувшись к нему, простуженно чихает и щелкает зубами. «Вот человек! — думает Баталов про Гусева и не знает, что еще можно сказать о нем. — Темный человек», — наконец заключает он и зажмуривает глаза.

Оренбуркин, кажется, устроился, он облегченно вздыхает, чмокает губами.

— А что? Неплохо! — говорит Оренбуркин и как-то шумно смеется, словно сыплет горох на землю. — Солдат спит — служба идет.

Баталов недоверчиво слушает его. «Подожди, — думает он. — Вот скоро бревна сверху пойдут; посмотрю, как в воду полезешь».

— Где-то теперича наш дорогой начальник пикета товарищ Денисов, — притворно-скорбно вздыхает Оренбуркин. — Поди, уже начальству докладывает, что, мол, так и так, не сумлевайтесь, вверенные ему рабочие выполнят и перевыполнят. Одним словом — горять огнем!..

Оренбуркин громко хохочет, потом накрывает лицо шапкой и долго приглушенно стонет.

«Да, Денисов…» Баталов невольно открывает глаза. Вчера Денисов ушел в Никольск, в контору сплавучастка. Но Баталову не хочется сейчас думать о Денисове — своем непосредственном начальстве.

Он ищет глазами беркута. Тот, делая широкие круги, все выше и выше поднимается над косогором; вот он уже чуть видимой точкой мелькает подле самых облаков. Баталов ревниво следит за ним. «Ничего, ничего, — вновь успокаивает он себя. — Поработаем…»

Он закрывает глаза и видит себя с багром в руках на том, другом — низком берегу Каны. Мимо мчится поток воды, в нем, как чудовищные рыбы, плавают бревна, тычутся в берега, топят друг друга, глухо стучат о камни на перекатах, цепляются за песчаные косы. Баталов отталкивает их от берега, не дает задерживаться, иначе к одному бревну пристанет второе, потом третье, и узенькая Кана враз будет перегружена, возникнет затор.

Баталов бегает вдоль плёса, зорко посматривает по сторонам. Он не перестает удивляться, как у него все легко получается, как бревна послушно убегают от него, лишь он прикасается к ним багром. Баталов жалеет, что никто не видит его сейчас, что нет с ним рядом секретаря парткома Пантелеева.

И тут он обнаруживает бревно, застрявшее на мели. Баталов понимает, что следует немедленно броситься в воду, столкнуть бревно с места. Но вода зловеще поблескивает, к берегу — под ноги Баталова — прибиваются коричневые хлопья пены, сосновая кора. Он смотрит на свои начищенные сапоги, переводит взгляд на злосчастное бревно, до которого добрых пять метров, и цепенеет от страха…

Просыпается он от крика и собачьего лая. Колченогая собачка Левы стоит у откоса, тявкает на реку. Оттуда — из-под берега — кто-то нудно, надоедливо кричит:

— Бата-алов! Оренбу-урки-ин!

Баталов не поймет спросонья — что происходит, кто его зовет? Маленький, шустрый Оренбуркин поднимается, суетливо натягивает шапку, бежит к берегу, потом поворачивает к Баталову испуганное лицо.

— Влопались! Затор, братцы! — произносит он, взмахивает руками и кубарем скатывается в реку.

Чуть повыше того места, где спускается Оренбуркин, Кана бьет в высокий берег, образуя яр. Под яром, в глубоком омуте, вода завихряется, ходит каруселью, кружит бревна. Потом река поворачивает, огибает песчаный мысок и врывается в узкий длинный перекат. И вот тут, у мыска, река сейчас неподвижна, забита бревнами, — образовался «пыж», перекрывший воду.

Возле затора возятся два человека, одетые в одинаковые ватники и серые шапки. Это — начальник пикета Андрей Денисов и рабочий Сергей Попов. Они пытаются разобрать затор, но бревна не поддаются, сидят крепко.

Денисов выпрямляется, сдвигает рукой шапку на затылок, с тревогой смотрит на высокий берег. Денисов узкоплеч, сухощав, у него обветренное лицо в крупных темных конопатинах.

— Батало-ов! — кричит он, приставив рупором ладони ко рту.

— Здеся мы, — отзывается тонкоголосо Оренбуркин. Он бредет через перекат, подняв над головой багор, словно решил посушить его на весеннем солнышке. Воды тут всего, до колен, но идет она сильно, рябит по каменистому руслу, и маленькому Оренбуркину заливается в сапоги, мочит брюки.

Вслед за Оренбуркиным на высоком берегу появляются Баталов и Гусев. Они не торопясь спускаются и входят в воду. На руках у Гусева лежит собачка, он бережно прижимает ее к груди.

Высокий, быстроглазый Серега Попов показывает на них пальцем, говорит презрительно:

— Вот они, курортники!

Денисов смотрит на шагающего по воде Павла Оренбуркина. Тот явно торопится, чуть не падает, оскользаясь на камнях, а Денисову кажется, что он идет медленно, едва переставляет ноги. Оренбуркину нет еще и пятидесяти, он крепкий, подвижный, а Денисов видит в нем старика, которого взял он в бригаду лишь за его большой опыт на сплаве.

— В чем дело, Павел Кузьмич?

Оренбуркин виновато улыбается, прячет глаза, идет боком возле злого Сереги Попова.

— Понимаешь, обмишулились… Стороной прошли, — говорит он торопливо и начинает хрипеть, как старинные часы перед боем, — готовится рассмеяться, но неожиданно обрывает себя. — Извиняйте, коли что.

Серега Попов отворачивается от Оренбуркина, взмахивает багром, с выдыхом вонзает его в бревно.

— Гнать надо за такие дела! — кричит он. — Это немыслимое дело — спать на пикете!

Лева Гусев подходит к Сереге. У него кудлатые, давно не стриженные волосы на непокрытой голове.

— Чего разоряешься? — спрашивает он осипшим баском Серегу и опускает бережно собачку на песок. — Нельзя ли без этого?.. Без грубых слов, товарищи начальники?

Серега быстро оборачивается. Они оказываются лицом к лицу, оглядывают друг друга.

— Человек ты или кто? — срывающимся от гнева голосом спрашивает Серега. — Понимаешь хоть, где находишься? Свою ответственность?

— Плевал я на твою агитацию, — отвечает беззлобно Лева. — Нужна она мне, как петуху загс.

— Так затор же! — загорается Серега. — Среди бела дня. Работнички!..

— Плевал я на это дело! Понял? — упрямо повторяет Лева. — И на тебя! Понял?

— Хватит пререкаться! — останавливает его Баталов. Он входит в воду, начинает помогать Денисову и Оренбуркину выдирать бревна из пыжа. — Мы виноваты!.. Мы прошляпили!

Лева Гусев послушно умолкает, берется за багор. Он уважает Баталова за строгость, за прямоту, с которой тот разговаривает с людьми. Он и сейчас с восхищением глядит на него. Баталов стройный, подтянутый, лицо у него белое, чуть пухлое, с маленькими рыжеватыми усиками. Одет он щеголевато, не для работы на сплаве: галифе, яловые сапоги, кожаная куртка, пропитанная рыбьим жиром, на голове фуражка с бордовым кантом и пятном от значка. Лева Гусев очень уважает Баталова и потому не смеет ослушаться. Потоптавшись, он прыгает на бревна и включается в работу.

Сплавщики работают молча, изредка перекидываясь двумя-тремя словами. Сейчас некогда разговаривать да глазеть по сторонам — сверху все подплывают и подплывают бревна, усложняя положение. Надо успеть разобрать затор, пока бревна по реке идут негусто — день только начался.

Баталов видит хмурое, недовольное лицо Денисова, старается быть поближе к начальнику пикета.

— Не сердись, Андрей, — говорит он ему, беря на багор другой конец бревна. — Понимаю, некрасиво получилось… Сели покурить и уснули… Извини, пожалуйста.

— Ладно, — отвечает глухо Денисов. — Учти на будущее. Это тебе не в конторе сидеть.

Денисову некогда разбираться в переживаниях Баталова, он торопится разделаться с затором. Их пикет — один из длинных и трудных в верховьях Каны: пять километров извилистых берегов, километры постоянной неизвестности, где в любую минуту может быть беда, если недоглядеть. Вот они возятся тут, а где-то, возможно, назревает авария.

Он бросает багор, берется за рычаг. Тут все дело в том, чтобы убрать бревна, которыми пыж цепляется за берег, и тогда, под напором воды, он пойдет сам.

Хотя начальнику пикета не до Баталова, он изредка поглядывает на него. Тот сбросил кожанку, пиджак, остался в одной косоворотке, работает так, что пот течет со лба, заливает ему глаза. Баталов смахивает пот рукавом и опять тянется багром к бревну, кричит сердито Оренбуркину:

— Подхвати! Не видишь?

И Денисов удовлетворенно улыбается: нет, не зря он взял Баталова в бригаду, крепко может работать, не позабылась еще сплавщицкая сноровка, пока в начальниках ходил.

На тропке вдоль берега появляется еще сплавщик: опираясь на коротенький багорец, идет высокий старик с небольшой круглой бородкой. Денисов первым замечает старика, еще сильнее налегает на рычаг.

— Паньшин идет, — таинственной скороговоркой сообщает Оренбуркин. — Комиссар Каны и ее окрестностей.

Он заговорщицки оглядывает сплавщиков, но те молчат, словно не слышат Павла Оренбуркина.

Тогда он переводит взгляд на степенно вышагивающего старика, заискивающе приподымает шапку:

— Здравствуйте, Маркел Данилович!

Паньшин не отвечает на приветствие Оренбуркина. Он смотрит на пыж, оценивает обстановку, потом плюет в ладони, берет багорец на изготовку, заходит в воду.

— Правильно делаешь, — говорит он Денисову. — Правильно. Катай на берег, освобождай голову.

И теперь вшестером они ворочают бревна, спешат, покрикивают друг другу: «Берегись!» А то недолго и под бревно угодить, поломает ноги — других не дадут. Бревна с глухим стуком падают на берега, лежат мертво, распластавшись на песке.

Но вот Паньшин как-то особо резко рвет бревно из-под низа пыжа, и сразу вся масса древесины приходит в движение.

— Пошла! Пошла!

Сплавщики выскакивают на берег, смотрят, как мимо них несется лавина из бревен. Левина собачка визжит и в страхе жмется к ногам людей. Пыж огибает мысок и, выплескивая воду из русла, врывается на перекат. Бревна, как живые, прыгают, бьются о камни. Скрипит песок, трещит кора, пенится вода, а сплавщики стоят, смотрят не отрываясь, будто видят такую картину впервые.

Но вот проходит минута, и все кончается: хвост пыжа исчезает за поворотом, река очищается, входит в берега. Лишь оставшиеся на берегу костры из бревен — лапы напоминают о заторе.

Сплавщики облегченно вздыхают, весело переглядываются. Они мокрые, усталые, но у них гордые лица. Они садятся на бревна, хлопают себя по карманам, потом бережно снимают шапки, в которых хранился табак, и закуривают.

— Ай да мы! — говорит Оренбуркин, жадно затягиваясь папироской. — Ай да мы! Гли-ко, что наробили!

— Хорошо, что мы с Андреем вовремя подошли, — охлаждает его Серега Попов, — а то бы вы тут «наробили». Хватили бы горя по вашей милости!.. Всем сплавучастком.

Маркел Данилович Паньшин сидит на краю бревна — прямой, суровый, держа на коленях багорец. Он не слушает разговора, глядит настороженно на Баталова, как тот не торопясь курит, пускает дым тонкой и длинной струей. Потом переводит взгляд на Оренбуркина, на Леву Гусева, хмурит седые брови и вдруг бьет багорцем о землю, словно недоволен чем-то, и встает.