Читаем Объявление онлайн бесплатно
Дверь открыла высокая пожилая женщина в белом больничном халате и, едва разглядев Фёдора, сердито сказала:
— К профессору нельзя, он болен. Зачёты идите сдавать к Куроедову. — И женщина весьма негостеприимно попыталась захлопнуть дверь перед самым носом Фёдора, но Федя неторопливо выставил вперёд ногу и, прислонившись к косяку, произнёс:
— Я по объявлению. Вот, — он протянул сорванный с забора листок.
Женщина взяла листок и прочла: «Меняю шестидесятилетний жизненный опыт, знания доктора наук на пять — десять лет молодости. Приглашается молодой человек лет двадцати — двадцати пяти с крепким здоровьем и устойчивой психикой…» — Далее указывался адрес и время приёма.
— Ну и что? — спросила женщина сердито. — Я сама эту чепуху повесила на заборе. Старик попросил, вот и повесила, но не всякому же вздору можно верить. Профессор болеет, человек он старый, уважаемый, но вот последнее время появляются у него некоторые странности. Даже не знаю, что вам и посоветовать…
— Так пустите вы меня к нему? — спросил Фёдор упрямо. Или в другой раз прийти?
Женщина развела руками и, с некоторой опаской поглядывая на могучую фигуру Фёдора, произнесла:
— Мир полон дураков и сумасшедших. Проходите. Пальто оставьте здесь. Вот тапочки, надевайте — и по коридору в ту дверь.
На огромной деревянной кровати, обложенный со всех сторон подушками и рукописями, лежал длинный бледный старичок. В руках у него была толстая книга на неизвестном Феде языке, а на носу покачивались огромные очки.
— Здравствуйте. Я по объявлению, — сказал Федя, обводя взглядом многочисленные полки с книгами и приборы, пылившиеся на двух столах и подоконнике.
Из приборов Фёдору был знаком только микроскоп, остальные поражали своей загадочностью и непонятностью.
— Присаживайтесь, — сказал старик, указывая глазами на кресло рядом с кроватью и откладывая в сторону книгу. — Будем знакомы. Сергей Иванович Перепёлкин, — произнёс он, протягивая Фёдору дрожащую старческую руку.
— Федя Тараканов, — кратко отрекомендовался Фёдор, осторожно пожимая протянутую руку и застенчиво опускаясь в кресло.
Старичок благожелательно кивнул.
— Итак, Федя, — сказал он, — вам нужны знания? Опыт? Вы даже готовы пожертвовать для этого несколькими годами своей цветущей юности, не так ли? Вы хотите быть интересным, эрудированным, образованным человеком?
— Да.
— Обычный метод вас не устраивает!
— Видите ли, профессор, науки мне даются с трудом. Способностей у меня маловато, что ли…
— Ага! Способности! — радостно забормотал профессор. Значит, с трудом даются… Гм… Это бывает. Иными словами… Вы только не обижайтесь на меня, я ведь немного врач и гарантирую сохранение тайны. Вы чувствуете себя дураком?
Вопрос был задан в упор, и Фёдору стало немного душно, уши его приобрели явственный малиновый оттенок.
— Ну, не совсем, конечно, — жалобно пролепетал он, отводя глаза в сторону, — встречаются ведь люди и глупее. А у меня по боксу первый разряд… и по лыжам… и по стрельбе…
— Это хорошо!
— Что хорошо?
— Хорошо, что вы понимаете свои слабости, — пояснил профессор. — Значит, не всё потеряно. Плохо, если дурак чувствует себя умным — тогда это законченный дурак, а вы… Какой же вы дурак? Зря вы на себя, молодой человек, наговариваете. Вы просто работали над собой не в том направлении. Это дело поправимое. Вам сколько лет?
— Двадцать.
— Отлично! Работаете? Учитесь?
— На втором курсе университета.
— Хм! — удивился профессор.
— Трудно, — пояснил Федя, — только из-за спортивных успехов и держат.
— Ясно, — усмехнулся профессор. — Да, я вас понимаю. Это свинство!
— Что свинство? — спросил совсем сбитый с толку Федя.
— Свинство, что такой молодой цветущий человек испытывает острый, если так можно выразиться, дефицит знаний, мыслей, идей, а у такого старого сыча, как я, стоящего на краю могилы, этих знаний и мыслей хватит на десятерых. И все эти идеи, мысли, знания пропадут не за понюх табаку. Ведь это ли не свинство, я с вами согласен! Скажите, Федя, вы никогда не задумывались над проблемой передачи информации от одного поколения другому? Не задумывались, а напрасно. Ведь современные методы обучения весьма и весьма далеки от совершенства. Да, да. Не спорьте…
— Я и не спорю, — угрюмо ответил Фёдор, соображая, не пора ли ему уносить ноги от этого, по-видимому, спятившего старичка.
— Не спорьте, — продолжал старичок, очевидно, уже ничего не слушая и не слыша, — не спорьте, я ведь сам читал лекции. И знаю. Да, проблема информации существует. Над ней бьются и педагоги, и генетики, и кибернетики. Пытался её решить и я в своей лаборатории. Вы, Фёдор, имеете какое-нибудь понятие о генетической информации, проблемах памяти и вообще?.. Хотя, что это я, — махнул профессор рукой. — Откуда вам об этом знать?
— Почему же, — обиделся Федя. — В общих чертах… Как все…
— Нет, Федя, нет! — поморщился Перепёлкин. — Знать в общих чертах — это значит — ни черта не знать. Я занимался этой проблемой больше десяти лет и в какой-то степени её решил, но работы ещё непочатый край, а времени нет. Я болен. Медицина, как говорится, умывает руки. Вся надежда на вас. Фёдор, вы согласны на эксперимент?
Фёдор встрепенулся, и хотя из речи профессора почти ничего не понял, радостно кивнул.
— Согласен. Это не очень больно?
— Нет, это не больно, мой друг, — пробормотал профессор, — но я вижу, вы ничего не понимаете. Это опасно. Я должен всё объяснить. Но этот аппарат, что стоит у окна, построен в моей лаборатории и предназначен для прямой передачи информации из одного мозга в другой. Дело новое, чреватое… Администрация института ни за что не согласилась бы на опыты над человеком, они потребуют тщательной проверки, всестороннего изучения вопроса… А когда изучать? Я почти покойник. Остались недели, дни, минуты… Поэтому предлагаю вам этот опыт самым честным образом на свой и ваш страх и риск. Да вы не пугайтесь! В общем-то, ничего страшного. Все наши знания останутся при нас. Аппарат только как бы снимет копию с каких-то участков моего мозга и передаст их вашему. И обратно, запись с вашего мозга попадёт в мой. Здесь можно провести некоторую аналогию с перезаписью с магнитофона на магнитофон, улавливаете? Но, Федя, вы должны понять, что вместе с моими знаниями вы получите, если хотите — в нагрузку, частицу моей личности, моего Я. Приобретёте, возможно, кое-какие из моих привычек, в какой-то мере будете смотреть на мир моими глазами. Это, кстати, и будет тот жизненный опыт, о котором я сообщал в объявлении. А что касается меня, — продолжал профессор, — я приобрету некоторые из ваших знаний, привычек и наклонностей. И после эксперимента мы с вами будем своеобразными двойниками в мышлении. Вам всё понятно, Федя?
— Понятно, — буркнул Федя, у которого от профессорских речей уже начинала пухнуть голова. — Одного я не пойму, зачем вам мои знания? Ведь нет у меня никаких знаний, а наклонности самые дурные, как честный человек я вам об этом сразу говорю.
— Вот мы и подошли к самому главному, — улыбнулся профессор. — Вас интересуют мои мотивы? Разумно. Вам их надо знать. Начну с того, о чём уже упоминал, наши личности с вами будут, так сказать, в двух экземплярах, и если даже с одним из нас что-то случится, все его мысли и чувства, конечно, в несколько деформированном виде сохранятся у другого. Вы, например, сможете заниматься теми проблемами, над которыми я бился в последние годы. Это одна сторона вопроса, но я, например, вовсе не собираюсь умирать. Я надеюсь выздороветь и помолодеть с вашей помощью. Вспомните объявление. Ведь сами по себе знания — это ерунда, если вы не умеете ими пользоваться. А вы приобретёте и способности моего мозга, его умение, а я, соответственно, вашего. Ясно?
— Нет!
— Хм! — вздохнул профессор. — Существует такая теория, что все болезни организма, исключая, пожалуй, инфекционные, зависят от центральной нервной системы. Даже старость можно объяснить тем, что мозг человека со временем, развиваясь в одних направлениях, деградирует в других — и всё хуже и хуже управляет телом, развитием клеток, биохимическими процессами организма. Теперь понимаете? Грубо говоря, после эксперимента ваш молодой, здоровый мозг как бы напомнит моему старому, разболтанному и расхлябанному, как себя вести. Я рассчитываю, что после такого напоминания мой мозг, моё тело вспомнят свою юность и в определённой степени окрепнут, если хотите. М-да. Не исключено, что и со стороны моего организма будет оказано некоторое негативное влияние на ваш мозг. То есть вы можете постареть. У вас могут появиться какие-то из моих болезней, но всё это, конечно, догадки. Возможно, и это был бы самый замечательный вариант, что наши организмы возьмут друг у друга только хорошие и полезные навыки, противясь отрицательным влияниям. Заранее, конечно, трудно что-либо предвидеть. Решайтесь, молодой человек. Аут Цезарь, аут нихиль.
Федя не понял последней фразы профессора, произнесённой им, очевидно, на каком-то зарубежном диалекте, но от неё ему стало только ещё страшнее.
Действительно, было о чём подумать.
Ведь на визит к профессору Фёдора толкнула любовь. Не забывайте, ему было всего двадцать лет. Она же, её звали Вероника Леонидова, окончила какую-то экспериментальную школу, училась на четвёртом курсе, хотя, заметьте, ей было только девятнадцать, и она была красива, как… впрочем, не будем вдаваться в подробности. Федя не был силён в метафорах, и по его мнению все сравнения доказывали бы только, как некрасивы все остальные женщины рядом с Вероникой. И ему тем более было обидно, что на него Вероника внимания не обращала, за исключением разве того случая, когда назвала скучным дураком. Этот-то случай и побудил Федю пуститься на поиски знаний, забросить бокс и стрельбу и пропивать потоки слёз над таблицами интегралов. Федя решил резко поумнеть, сделаться интересным, остроумным собеседником, поражать окружающих своей эрудицией и глубиной философского мышления…
Объявление на заборе потрясло Фёдора, предложения профессора Перепёлкина просто очаровали, но…
Было о чём подумать.
«А что, если… — думал Федя. — Ага! Значит… А если постарею на десять лет, ну, это пустяки, а если — на двадцать? А болезни? Хотя, никогда ничем не болел. М-да… А если так жить… Дурак! Обидно… Нет, лучше в омут… И ещё оскорбления терпеть.»
— Профессор, я согласен, — произнёс Фёдор твёрдо. — На всё согласен! Скажите, что нужно делать?
— Тогда поспешим, — сказал профессор. — Мне с каждым днём всё хуже и хуже. Сами видите, — Перепёлкин кивнул на небольшую полку над кроватью, заваленную пузырьками с микстурами и горами таблеток. — Подвиньте сюда тот аппарат. Осторожно! Это же прибор! Ну, и силушка у вас, Фёдор, даже страшно становится. Включайте в розетку. Так… Помогите-ка мне.
Профессор, охая и ахая, поднялся с подушек и склонился над прибором. Он долго возился, включал и выключал какие-то лампочки, чем-то щёлкал и что-то ввинчивал и отвинчивал. Затем укрепил на голове Фёдора шлем со множеством каких-то иголок и проводков, укрепил такой же шлем на своей голове. Перекрестился, плюнул и произнёс:
— Ну, поехали, — и нажал кнопку.
Свет померк в глазах Фёдора. Ощущение было таким, словно он получил пару добротных ударов в челюсть.
Какое-то время Федя и профессор были без сознания. Первым очнулся Фёдор. Он заметил, что прибор, видимо, автоматически отключился и что уже поздно.
Профессор всё ещё лежал с закрытыми глазами — и Федю это испугало.
«Не помер ли старик, чего доброго, от всех этих экспериментов? — подумал Федя, участливо снимая с профессора шлем и отодвигая аппарат на прежнее место, к окну. Отыскав на полке с лекарствами пузырёк с нашатырным спиртом, Федя поднёс его к носу профессора, и только тогда тот очнулся и застонал. Прибежала женщина в белом халате. Профессор принялся глотать пилюли. И Федя, сообразив, что теперь не до него, осторожно вышел из комнаты, отыскал в коридоре свои ботинки, надел пальто и, тихо прикрыв за собой дверь, ушёл.
Так он и не понял, обменялись они с Перепёлкиным содержимым мозгов или нет? Удался опыт или нет? Пока это Федю не волновало.
Он возвращался домой, хотелось спать, а в голове чувствовался какой-то непривычный зуд. Должно быть, профессорские мысли обживались в просторных извилинах сравнительно малонаселённой Фединой головы.
На следующий день Федя проснулся непривычно рано. Сна не было. Часы на письменном столе показывали половину шестого.
Первая мысль, которая появилась:
«Где валерьянка?»
Федя ужаснулся. Мысль была явно не его, а профессорская.
Отогнав эту мысль и десяток других: о близкой кончине, о всевозможных заболеваниях, покалывании в области сердца, ревматизме, болях в пояснице и печени, Фёдор подошёл к зеркалу.
«Внешне я, во всяком случае, пока не изменился, — отметил он, созерцая полную скрытого достоинства игру бицепсов, Вроде бы, здоров. Но откуда усталость, медлительность в движениях? Кстати, почему я так рано проснулся — старческая бессонница? Нет, с этим надо бороться. От всех этих профессорских недугов надо избавиться, пока они не укоренились. А теперь небольшая разминка».
До половины девятого Фёдор бегал по комнате.
Прыгал. Лупил грушу и выжимал гири.
После чего осмотрел себя в зеркале ещё раз, радостно отметил некоторую задумчивость в лице, ранее ему не свойственную, и после принятия холодного душа поехал на лекции.
На улице он чуть было не сел в такси, но вовремя опомнился: «Э! Нет! Так не пойдёт — я ещё не профессор!» — и направился к остановке автобуса. В автобусе Федя долго не мог сообразить, почему никто ему не уступит место, и даже собирался поговорить со старушками об упадке нравственности среди молодёжи, но очухался, помянул про себя Перепёлкина нехорошим словом и стал приводить в порядок мысли, свои и чужие.
