Читаем Обещай помнить онлайн бесплатно

17 ЛЕТ НАЗАД

АРТУР БРАГА

— Разгони эту чёртову машину, Конрад! — Молитва имеет оттенок требовательности, в то время как мой желудок делает миллион петель.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Идиот! Какой же я идиот!

— Я еду так быстро, как только могу, успокойся. — Говорит он, сосредоточенный на движении, как будто ситуация не требует спешки, как будто между мной и непоправимой ошибкой не было почти сорока километров, как будто моё отчаяние было неоправданным.

Я должен был вести машину. Мне следовало сесть в эту чёртову машину и ехать самому.

— Мы успеем вовремя, Артур. Дыши. — Сидя на заднем сиденье, Бруно сильно дёргает меня за плечи, пытаясь успокоить, но это бесполезно. Я буду чувствовать себя в безопасности только тогда, когда Лидия будет в моих объятиях, в безопасности, вдали от безумия её родителей.

— Есть новости о расписании рейсов? — Спрашиваю я, поворачиваясь на заднем сиденье и сосредотачиваясь на Педро, его слишком худое тело зажато между Бруно и Гектором, ноутбук у него на коленях, и он яростно печатает, пытаясь сделать то, что приведёт национальную безопасность к его порогу в считанные часы: взламывает систему безопасности аэропорта чтобы узнать планы полётов, и чтобы понять, осталось ли у меня ещё время.

— Пока нет. Слишком много уровней безопасности. Мне нужно больше времени.

— Если кто и может это сделать, так это он, Артур. Я знаю, это тяжело, но ты должен сохранять спокойствие.

— Спокойствие? — Для меня сейчас это слово-смех без юмора.

Я вытираю потные ладони о джинсы, но, похоже, это не оказывает никакого эффекта, они остаются влажными. Я делаю короткие вдохи, и не знаю, смогу ли я сделать несколько длинных, я не думаю, что в мире достаточно кислорода, чтобы я мог дышать спокойно, пока я не заберу свою любимую девочку.

Голосовое сообщение Лидии звучит в моих мыслях с каждой потерянной секундой, с каждой секундой, когда я не с ней. Не делай этого, молю я. Любовь моя! Пожалуйста, не делай этого! Подожди меня! Подожди меня! Пожалуйста! Пожалуйста! Я молча умоляю сам не зная кого, и боюсь закрыть глаза, которые кажутся полными песка.

Воспоминание о ситуации, из-за которой всё это произошло, обрушивается на меня, как ведро со льдом, взывая к моему сознанию, что я виноват. В этом полностью и абсолютно моя вина. Если бы я был твёрже, если бы я ясно дал понять, что она не одна, если бы я не был жалким трусом... я опускаю голову и поднимаю руки, чтобы поддержать её. Я не хочу закрывать глаза, но воспоминания давят на меня, делая невозможным смотреть в лицо как настоящему, так и прошедшему всего несколько дней назад.

Сухость в моём горле распространилась по всему рту, глазам и носу. Кузов внедорожника позади меня казался холоднее, чем следовало бы в жаркую ночь, или, может быть, это была просто моя кровь, холодно текущая по моим венам. Когда я посмотрел на испуганное выражение лица моей девушки, даже мой язык, казалось, был лишён влаги. На самом деле, более чем напуганной, Лидия казалась потерянной, почти как ребёнок, какой часто заставлял казаться её маленький рост.

Её голубые глаза слегка поблёскивали, красные, как и кончик её маленького носа. Её кожа, обычно бледная, покраснела от слёз, а губы в форме сердечка приоткрылись. Я посмотрел на свою девушку, и чувство стеснения в моей груди увеличилось в тысячу раз. Я знал, что должен был сделать, но я чертовски боялся. Это было глупо, я знал это, но знание ничего не меняло.

В другое время, в другой обстановке я мог бы поговорить с Лидией, о чём угодно, в том числе и о своём отце. Мы часто говорили о нём, о его несправедливых ожиданиях, о том, что всего, что я делал, никогда не казалось достаточным, о том, что он не видел во мне ничего, кроме наследника. Но говорить об этом в то время казалось неправильным. Это было несправедливо, когда она была напугана до дрожи.

— Прости, умоляла она, — я знаю, я знаю, что ты этого не хочешь, что твой отец... твой отец не… он не... — она запнулась на своих словах, прежде чем отказаться от них и спрятать лицо в руках, плача.

— Тише! — Прошептал я, чувствуя, как давление в моей груди становится ещё сильнее от осознания того, что каким-то образом Лидия чувствовала себя виноватой в том, что произошло. Это была не её вина. Никто, кроме судьбы, не был в этом виноват. — Это не твоя вина, любовь моя. Это не твоя вина, чёрт возьми, тебе не за что извиняться. — Я высказал свои мысли и на секунду отошёл от машины.

Но затем одним движением я обнял её и поцеловал в лоб. Маленькая девочка шестнадцати лет с силой дёрнулась от вырвавшегося у неё крика, и ещё больше слёз потекло по её щекам. Это не должно было быть так… Я строил для нас так много планов. Несмотря на наш юный возраст, с тех пор как я впервые почувствовал, как моё сердце забилось быстрее из-за неё, я знал, что хочу видеть её рядом с собой до конца наших жизней.

Я собирался поступать в университет. Через два года, после окончания школы, Лидия поступила бы туда же, куда и я. Мы бы жили вместе, мы бы выполнили всё, что планировали для нашей карьеры, и, самое главное, у нас была бы независимость от наших родителей, и тогда у нас появились бы свои дети.

Я потерял счёт тому, сколько раз представлял её босой и беременной, как в песне, и каждый раз улыбался как идиот. Парни продолжали приставать ко мне по этому поводу, но мне было всё равно, потому что то, что у нас с Лидией, чёрт возьми, это лучше и больше, чем любое чувство, которое может вызвать у меня дурацкие шутки моих друзей. Так не должно было быть. Нет. Так не должно.

Случайная беременность, когда ей всего шестнадцать, а мне восемнадцать, когда наши родители те, кто они есть. Мне даже не нужно было думать, чтобы узнать, какое решение они предложат, единственное решение, которое они увидели бы.

— Мои родители... мои родители... Они... они захотят, — прошептала она, вкладывая так много места между словами, что было практически невозможно не видеть эмоциональную пропасть, в которую она падала. Это было невидимое, но пугающе глубокое пространство.

— Лиди, — попытался я, но она меня тут же прервала.

— Я знаю, что мы молоды... но, — начала она только для того, чтобы прерваться, когда её в очередной раз захлестнула неконтролируемая волна плача и она спрятала лицо у меня на груди. Через мгновение после того, как между нами установилась тишина, руки с длинными и тонкими пальцами инстинктивно потянулись к животу, как будто этот простой жест мог предложить некоторую защиту.

Я должен был что-то сказать. Успокоить её, дать ей чувство безопасности. Заверить, что всё будет хорошо, но я не мог. Я не мог думать ни о чём, кроме того факта, что мы всё сделали правильно. Мы использовали презервативы, Лидия принимала таблетки, мы внесли свой вклад, но проклятая Вселенная не сделала своего. Почему именно мы?

Я избегал закрывать глаза, опасаясь мыслей, которые придут мне в голову.

Тем не менее, суровое лицо, никогда ничем не удовлетворённое и всегда говорящее мне, насколько я неправ и насколько я неадекватен, появилось в моих мыслях.

Итак, я просто стоял там, держа её за руки, молча, пока она плакала, винила себя и страдала, не зная, что делать. Хаос в моей голове не оставлял места ни для чего другого, ни для каких-либо разговоров и мыслей о том, что я должен был бы сказать. И после нескольких часов ничего не делания, я отвёз Лидию домой, но сам не отправился домой, а сделал единственное, что мог, — позвал свою семью, не ту, в которой я родился, а ту, которую я выбрал для себя.

Я отправил сообщения своим друзьям, и когда я добрался до нашего места, которое мы создали по соседству, когда были ещё детьми, Бруно, Педро, Гектор и Конрад уже были там. В маленьком помещении в доме Бруно не было ни телефонного сигнала, ни интернета. И это было именно то, что мне было нужно в тот момент: тихое место, где меня выслушали бы и поддержали, чего не случилось бы в моём доме, когда я рассказал бы всё отцу.

Он, вероятно, лишил бы меня наследства, если бы я отказался сделать то, что он предложит, а у меня не было особой уверенности, кроме одной — я бы отказался. Я не был уверен, каким отцом я буду, но я бы начал с того, что постарался бы быть лучше своего собственного, а это означало дать моему ребёнку право появиться на свет и сделать всё возможное, чтобы гарантировать, что чтобы не случилось, его будут любить, о нём будут заботиться и оберегать.

Моей ошибкой было думать, что Лидия поймёт все эти слова среди удушающей тишины нашей последней встречи. Моей ошибкой было провести два дня в убежище моего детства, когда ситуация кричала о том, что этот этап уже позади, нравится мне это или нет.

Она не поняла. Она поняла с точностью до наоборот. Она чувствовала себя брошенной, одинокой и поддалась давлению, которому у неё даже не было возможности поделиться со мной, потому что я был слишком эгоистичным для этого и меня не было рядом с ней.

Я проснулся полчаса назад на полу своего убежища после гомерической попойки со своими друзьями только для того, чтобы прослушать более восьмидесяти голосовых сообщений от Лидии. В большинстве из них она спрашивала, где я среди плача и отчаяния, и последнее... последнее... ужасно напоминало прощание. И этого не должно быть, этого не должно быть…

То, как мы попрощались друг с другом, когда я оставил её дома две ночи назад, не должно было быть таким, каким я запомнил бы её в последний раз, когда видел.

Тихой.

Глаза на мокром месте.

Обмен взглядами, который разбил моё сердце так, как я никогда не думал, что это возможно.

Она помахала мне рукой, не попрощалась, ведь мы должны были скоро встретиться. То, как сгорбились её плечи, когда она шла к дому, сломило меня, по частям, каждая её слезинка, которую я видел той ночью, боль в её глазах и, наконец, её медленные, побеждённые шаги… Эти шаги не должны были забрать её из моей жизни. Не должны. Но они это сделали, и я понял это, когда приехал в аэропорт и обнаружил, что уже слишком поздно.

Слишком поздно спасать моего ребёнка.

Слишком поздно защищать мою девочку.

Слишком поздно, чтобы собирать себя по кускам.

ДЖУЛИЯ

— Ты в этом уверена? — Слушая стук каблуков по керамограниту, я оборачиваюсь. Моя начальница, если её можно так назвать, постоянно перемещается по офису, не утруждая себя тем, чтобы сесть за свой стол во время нашей небольшой встречи.

С тех пор как я десять минут назад вошла в этот офис, оформленный в землистых и древесных тонах, Кристина Росси уже успела подписать документы, ознакомиться с контрактом, отправить электронные письма и, как она утверждает, ответить на два срочных звонка. И всё это она делала стоя или прогуливаясь туда-сюда, заставляя меня поворачивать мягкое кресло, чтобы следить за её передвижениями в комнате, залитой солнечным светом.

— Ты же знаешь, что я не собираюсь переезжать на другой конец света, верно? Я даже не планирую переезжать, Кристина. Ради бога! Ты же взрослая девочка, почти как мама мне, чтобы драматизировать ситуацию.

— Во-первых, я не твоя мать, — отвечает она, и я слегка улыбаюсь, потому что уже знаю, что она скажет дальше. — Но у меня есть жизненный опыт, — добавляет она, подтверждая мои ожидания. В течение десяти лет я слышала эту фразу или её вариации в самых разных ситуациях и контекстах.

Говорить, что Кристина старая и годиться мне в матери, стало для меня личным вызовом, потому что я знаю, что это её раздражает. Давайте будем честны: если бы я была честна с собой, то должна была бы признать, что мою начальницу, несмотря на её почти сорокалетний возраст, в любой день недели можно принять за Барби.

— Ты всегда так говоришь, — шепчу я тихо, и она, скосив глаза на бумаги, которые читает, продолжает свой осмотр, не глядя на меня.

— А во-вторых, переезд на другой континент был бы менее сложным решением, чем то, которое принимаешь ты.

— Ты говоришь так, будто я проснулась сегодня утром и решила всё изменить. — Я цокаю языком. — Мы обе знаем, что это не так. И кроме того, я не перестаю быть эскортом, Кристина, я не отказываюсь от своих привычек или от чего-то ещё.

Она вздыхает и проводит рукой по своим платиново-светлым волосам, элегантно подстриженным на уровне плеч.

— Да, но одно дело, когда восемнадцатилетняя девушка повторяет это как попугай, и совсем другое, когда ей почти двадцать восемь. Десять лет, это слишком долгий срок, чтобы ты передумала. — Комментирует она, обходя стол, за которым я сижу, не отрывая взгляда от стопки листов, которые она держит в руках.

Кристина аккуратно раскладывает бумаги на прямоугольной стеклянной поверхности, которая служит ей рабочим столом. Одну руку она кладёт на талию, а другую расслабленно вдоль своего стройного тела. Сегодня она одета в костюм с юбкой и жакет пастельно-голубого цвета в тон. Впервые с тех пор, как я вошла в её кабинет, она обращает на меня всё своё внимание.

— Десять лет, это слишком долго для меня, чтобы оставаться на одном месте, Кристина. Вот и всё. К тому же, я просто планирую сократить количество программ. Ты же знаешь, я не собираюсь уходить на пенсию.

— Да, но я надеялась, что ты начнёшь брать на себя больше обязанностей, а не захочешь сократить те, что у тебя уже есть. — Она жалуется в своей обычной манере, говоря что-то, но не произнося это вслух. — И ты не сможешь вечно оставаться одной ногой в каждом мире, Джулия. В какой-то момент тебе придётся выбирать.

— Больше обязанностей?

— Ты знаешь, о чём я говорю, не веди себя глупо.

— Я не знаю, нет, — вру я.

Кристина Росси — удивительная женщина. Для неё бизнес, это её семья, её радость и её наследие. Я восхищаюсь ею за это. Она стала самым близким человеком из всех, кто когда-либо был моим наставником, и, хотя мы никогда не обсуждали это, я знаю, что она чувствует то же самое.

— Ну, теперь это уже не имеет значения, — говорит она. — Ты решила отказаться от стабильной карьеры и определённого будущего ради чего-то совершенно непредсказуемого.

— Определённое будущее? Кристина, ты же знаешь, что у меня в запасе максимум два года до выхода на пенсию. Клиентам не нужны девушки старше тридцати.

— И ты знаешь, что я не об этом, — ворчит она, раздражённая тем, что я заставляю её говорить больше, чем она хочет. Я чуть не рассмеялась. Почти. Но во мне слишком много любви к жизни. — У меня были планы на тебя, — подтверждает она, — и я знаю, что это всё, что я могу получить от самой нелюбопытной женщины, которую я знаю.